<<<—(ДРЕВНИЙ РИМ ГЛАЗАМИ XXI ВЕКА ) Часть II

ГЛАВА 8. АТИЛЛА ИЛИ РОБИН ГУД?

Источники не донесли до нас информацию о социально-политической программе спартаковцев, если таковая вообще была сформулирована. Косвенные выводы о вовлеченности Спартака во внутрииталийскую политику можно сделать, анализируя нюансы его взаимоотношений с гражданским населением Италии. К сожалению, как раз на нюансы источники крайне скупы. Представьте, что информация о насилии в Чечне времен Дудаева вам дана обобщенно, без указания на этническую принадлежность жертв и палачей. Вам рассказывают, что под крылом сепаратистов идет массовое истребление и изгнание стариков, женщин, детей. И в то же время местное население почему-то поддерживает этот режим настолько, что готово сражаться за него с федеральными войсками. А «гуманисты» и «правозащитники» аплодируют повстанцам и лепят из них безупречных героев. Загадка века! Но если вам объяснят, что жертвами насилия оказались в основном русские, а поддержку сепаратистам оказывали в основном чеченцы, то все становится на свои места. Так и со Спартаком. Из источников можно сделать вывод, что насилие над мирным населением присутствовало, но не было тотальным. Оно было адресным в достаточной степени, чтобы Италия не превратилась в выжженную землю, а античные авторы греческого происхождения вообще его не заметили. Но о характере этой адресности можно только догадываться.

Если считать спартаковцев именно «армией озлобленных иноплеменных рабов», то удивителен сам факт, что они убивали не всех подряд свободных жителей Италии, а с разбором. Вспомним, с каким энтузиазмом вырезали италиков культурные малоазийские греки во время «Эфесской вечерни». Вспомним, что во время первого сицилийского восстания (136-132 гг. до н. э.), царь рабов сириец Эвн приказал убить всех свободных «за исключением оружейных мастеров, которых он в оковах отправил на их работу» (Диодор, «Историческая библиотека»). Вспомним, что в XIX веке на Гаити бывшие рабы в конечном итоге перерезали всех белых поголовно (уже после смерти своего «Спартака» Туссена-Лувертюра), даже тех, кто изъявил лояльность новому режиму и одобрял освобождение афроамериканцев. Между тем, о директивах в стиле «всех убить» в отношении гражданского населения со стороны Спартака источники нам ничего не сообщают. Наоборот, сообщают о мерах по защите населения, не всегда удачных.

slave

Иллюстрация. Эпизод гаитянской революции глазами французских художников того времени.

Гражданская война принимает самые страшные формы, когда социальный протест соединяется с межнациональной ненавистью. Большинство «гастарбайтеров» в античной Италии были не только рабами и чужеземцами, но и представителями разгромленных и порабощенных Римом стран и народов. Многие из них по вине Рима потеряли родных и близких, жен и детей, растерзанных римской солдатней или проданных в рабство на другой конец ойкумены. У многих последним воспоминанием о родине были объятые пламенем города и деревни, крики убиваемых стариков и насилуемых женщин. Спартак, к тому же, охотно набирал в свою армию самых непокорных, несломленных, буйных, которых хозяева держали в оковах, унижали и пытали. Как должны были вести себя эти люди, получив оружие и возможность мести? Их первейшим желанием было мстить, резать, убивать всех подряд, громить и сжигать все на своем пути, не делая различия между собственно римлянами и остальными италиками (которые, впрочем, активно приложили руку к римским военным преступлениям).

Представление о том, как могло отразиться на экономике и демографии Италии продолжительное восстание рабов, можно составить на примере эпизода из более позднего времени. В ходе гражданской войны, начавшейся вслед за свержением Нерона, один из кандидатов в императоры, Веспасиан, отправил в Италию «азиатскую дивизию», набранную на Ближнем Востоке. Азиатские легионеры из-за лезгинки по ряду причин повздорили с населением города Кремона, взбунтовались и учинили погром. Вот как описывает этот погром будущей родины Монтеверди и Страдивари историк Тацит в III книге своей «Истории»:

«Сорок тысяч вооруженных солдат вломились в город, за ними — обозные рабы и маркитанты, еще более многочисленные, еще более распущенные. Ни положение, ни возраст не могли оградить от насилия, спасти от смерти. Седых старцев, пожилых женщин, у которых нечего было отнять, волокли на потеху солдатне. Взрослых девушек и красивых юношей рвали на части, и над телами их возникали драки, кончавшиеся поножовщиной и убийствами. Солдаты тащили деньги и сокровища храмов, другие, более сильные, нападали на них и отнимали добычу. Некоторые не довольствовались богатствами, бывшими у всех на виду, — в поисках спрятанных кладов они рыли землю, избивали и пытали людей. В руках у всех пылали факелы, и, кончив грабеж, легионеры кидали их, потехи ради, в пустые дома и разоренные храмы. Ничего не было запретного для многоязыкой многоплеменной армии, где перемешались граждане, союзники и чужеземцы, где у каждого были свои желания и своя вера. Грабеж продолжался четыре дня. Когда все имущество людей и достояние богов сгорело дотла, перед стенами города продолжал выситься один лишь храм Мефитис, сохранившийся благодаря своему местоположению или заступничеству богини. Так, на двести восемьдесят шестом году своего существования, погибла Кремона. …вокруг победителей расстилалась дышащая миазмами земля, и долго оставаться в погребенном под развалинами городе было невозможно».

Для полного уничтожения крупного и богатого римского города потребовалось всего лишь 4 дня торжествующего мультикультурализма, и собственная имперская армия просто стерла его с лица земли вместе с населением и со всем достоянием. А теперь замените легионеров, ищущих лишь добычи и потехи, на одержимых местью рабов, и дайте рабам не четыре дня и один город, а три года и всю Южную Италию, большинство городов которой по итогам гражданских войн и сулланских репрессий лишилось городских стен и защитников. Если представлять себе армию Спартака как «нормальную» толпу восставших рабов, то последствия этого восстания для демографии и экономики Италии должны были ощущаться долгие годы, примерно как последствия монгольского нашествия на Русь или крымско-татарского набега на Украину. Трехлетнее господство стотысячной варварской орды, сеющей смерть и разрушение, пожирающей все припасы, должно было превратить Южную Италию (где она в основном обреталась) в выжженную землю, заваленную гниющими трупами.

В памяти жителей Италии эта война должна была стать примерно таким же рубежом, каким для России стала Великая Отечественная («до Спартака» и «после Спартака»). Античные авторы при описании последующих событий в этом регионе должны были упоминать о нанесенном ущербе, о безлюдных руинах многочисленных городов, о заброшенных и зарастающих полях и т.п. Если некогда многолюдная и процветающая страна после Спартака превратилась пустыню, усеянную костями, то этот мрачный фон обязательно прорывался бы в письмах и сочинениях современников. В отличие от российской, умолчавшей о геноциде русских на Кавказе и в Средней Азии, античные авторы о напастях такого рода умалчивать отнюдь не были склонны. Так, они сообщают о близком по времени геноциде самнитов и опустошении Самниума в ходе предшествующей гражданской войны.

Парадокс, но жалоб на массовый, чудовищный геноцид со стороны Спартака от авторов той эпохи мы не слышим, и в сочинениях современников нет даже намека на то, что Южная Италия только что подверглась тотальному опустошению. При этом три десятилетия, последовавшие за разгромом Спартака, — одни из самых информационно насыщенных в истории Рима и античной Италии, они наиболее «прозрачны» для современных историков. Тексты таких современников Спартака, как Цицерон и Цезарь, включая не только книги, но и переписку, и речи, дошли до нас в весьма приличном объеме. Но Цезарь о восстании Спартака упоминает только один раз, и то косвенно. В речах Цицерона (датируемых временем уже после Спартака) содержится довольно много историй о жителях Италии, пострадавших в ходе гражданских войн, о дальнейших перипетиях их судеб. Из этих рассказов отнюдь не складывается впечатление, что восстание Спартака стало катастрофой, затмившей все предшествующие беды, — оно там, как правило, вообще не упоминается.

Единственный современник, написавший об эксцессах спартаковцев, это Саллюстий, который красноречиво описывает погром, учиненный, вопреки воле Спартака, в городке Форум Анния (очевидно, римская муниципия):

«И тотчас же беглые, вопреки запрещению вождя, стали похищать женщин и девушек, а другие… зарубали всякого встречного, мучили при сопротивлении и издевались вместе с тем самым безбожным способом, бередя раны, и, наконец, бросали истерзанные тела чуть живыми; другие забрасывали огонь на крыши домов, а много местных рабов, присоединившихся к ним из сочувствия, выдавали припрятанное их господами, да и их самих извлекали из мест, где они укрывались, и не было ничего ни святого, ни недозволенного для гнева варваров и для понятия раба. Спартак, не будучи в силах препятствовать этому, несмотря на то, что многократно обращался к ним с просьбами, решил пресечь это быстротой действий…» («История», книга III, 98)

Однако большая часть текста Саллюстия до нас не дошла, и не понятно, были ли такие погромы систематической практикой восставших, или это единичный эксцесс, случившийся на этапе, когда войско еще не приучилось к дисциплине.

Поэт Гораций, родившийся практически в «эпицентре» спартаковского восстания через несколько лет после его разгрома, и, несомненно, наслышанный о нем от своих родителей, сокрушался, что спартаковцы подчистили винные погреба (из оды «К римскому народу»):

«Отрок, принеси и венков, и мирра,
И вина, что помнит мятеж марсийский,
Коль спаслось оно от бродивших всюду
Полчищ Спартака».

Иных упоминаний о спартаковском восстании у Горация нет, хотя его творчество сохранилось в большом объеме. Получается, что кроме этого ироничного замечания никаких особых эмоций оно у поэта не вызывает. Вряд ли это было возможным, если бы Спартак «откремонил» половину Италии, включая его родной городок Венузию. Гораций – не какой-нибудь гельмановский отморозок или циник-постмодернист. В юности это «белый юнкер», «поручик Голицын», пострадавший от цезарианцев, в старости – поэт-деревенщик. Еще один весьма респектабельный и серьезный римский автор, Плиний Старший (чиновник, адмирал, ученый, патриот-почвенник), родившийся через полвека после Спартака, продемонстрировал откровенное восхищение спартаковцами и чуть ли не сожаление о том, что Спартак не захватил Рим и не имел возможности исправить римские нравы с их «золотыми унитазами». Читаем («Естественная история», гл. 14, «Замечания о человеческой алчности к золоту»):

«…Нельзя не испытывать чувство стыда, наблюдая за всеми этими новомодными названиями, заимствованными из греческого языка, употребляемыми для сосудов из серебра, отделанных или инкрустированных золотом, и для различных других способов, посредством которых эти предметы роскоши изготавливаются для продажи по более высокой цене, чем если бы они были сделаны из чистого золота. И это при том, что Спартак, как известно, запретил своим последователям приносить золото и серебро в свой лагерь, — настолько более благородным был образ мысли в те времена даже у наших беглых рабов. Оратор Мессала поведал нам, что триумвир Антоний использовал золотые сосуды для удовлетворения самых низменных потребностей человеческой природы, что было бы сочтено позорным даже для Клеопатры! До этого наиболее выдающиеся примеры распущенности мы находили среди иностранцев. Это царь Филипп, у которого была привычка спать с золотым кубком, помещая его под подушку, и Гагнон из Теоса, один из полководцев Александра Великого, который использовал для крепления подошвы своих сандалий золотые гвозди. Тем не менее, титул чемпиона мы сохраним для Антония, поскольку он единственный, кто придумал такое использование золота, которое стало еще и надругательством над природой. О, насколько правильнее было бы, если бы он сам [организатор репрессий – С.К.] подвергся репрессиям! Но такие репрессии мог бы устроить разве что товарищ Сталин Спартак».

Другие авторы, жившие в следующие два столетия после Спартака, менее склонны идеализировать восставших рабов, хотя об эксцессах пишут крайне скупо:

Патеркул: «Они [спартаковцы – С.К.] причинили Италии множество самых различных зол». («Римская история», книга II, XXX)

Плутарх: «Но люди его [Спартака – С.К.], полагаясь на свою силу и слишком много возомнив о себе, не послушались и на пути стали опустошать Италию». («Красс», 9)

Флор: «Разгромив виллы и поселения, они, подобно страшной лавине, опустошили города Нолу, Нуцерию, Фурии и Метапонт». («Две книги извлечений из Тита Ливия о всех войнах за 700 лет», книга II)

И на этом все, хотя посвященные восстанию тексты этих авторов дошли до нас целиком. По Флору (который законспектировал книгу Тита Ливия), спартаковцы разграбили только 4 города. Причем это произошло на первом, бандитско-партизанском этапе восстания, до того как спартаковцы превратились «в настоящую армию». Добавив к этому перечню Форум Аннея, получим 5 разграбленных городов, – в регионе, где их насчитывались десятки. Упоминаний о других пострадавших городах нет во всем корпусе античных текстов. Грек Аппиан, оставивший (как и Плутарх) наиболее подробный рассказ о восстании, вообще не упоминает об эксцессах. А тут же рядом не жалеет нескольких страниц, чтобы описать злодейства Суллы, приводя точное число пострадавших. В целом, в передаче античных авторов, живших в эпоху расцвета Империи, спартаковская война по уровню насилия над мирным населением особо не выделяется из череды гражданских войн, которые римляне вели между собой.

Наибольшее красноречие в очернении спартаковцев проявляют авторы, которые жили гораздо позже, уже в эпоху упадка Империи, и могли наблюдать своими глазами последствия многочисленных варварских набегов. Вот, к примеру, что пишет о спартаковцах христианский апологет Павел Орозий (385-420 гг.) в своей «Истории против язычников»: «В то время как беглые приводили всех в смятение убийствами, пожарами, грабежами и изнасилованиями…» Вычитал ли он это у более древних и осведомленных авторов? Или же это просто набор привычных клише, прилагаемых к теме «бунт рабов»? Или домысливание ситуации по аналогии с современными Орозию набегами варваров? Не нужно забывать и о пропагандистском посыле книги Орозия. После падения Рима в 410 г. язычники обвиняли христиан в том, что набеги варваров и общее нестроение в государстве – следствие гнева отвергнутых античных богов, которые в древности хранили Римскую Державу. Орозий собрал множество примеров из римской истории, доказывая, что языческие боги не столь уж усердно защищали Рим от всяких напастей. Понятно, что его интерес в рассказе о Спартаке — «чем кровавее, тем лучше». Ему бы понравился новейший сериал о Спартаке, создатели которого руководствовались тем же принципом.

Примерно из таких же соображений исходил Аврелий Августин (354-430 гг.), который трижды упомянул о спартаковском восстании в своей книге «О граде Божием»:

«…каких оно достигло размеров, какой силы и жестокости, сколько и до какой степени опустошило городов и областей, – все это едва ли были в силах передать писавшие историю» (Книга III, глава XXVI).

«…начали опустошать Италию со свирепой жестокостью» (Книга IV, Глава V, — очевидно, слегка измененная цитата из Плутарха, см. выше).

«…Италия была страшно разорена и опустошена» (Книга IV, Глава XXII).

Наибольший интерес вызывает загадочная ремарка, в которой автор упоминает о масштабах разрушений, нанесенных Италии Спартаком: «все это едва ли были в силах передать писавшие историю». Уж не был ли Августин, так же как и мы сегодня, поражен малым количеством фактической информации о «зверствах спартаковцев»? По-видимому, он здесь оправдывается перед искушенной публикой за то, что ему пришлось фантазировать о нанесенном спартаковцами ущербе, взяв за образец современные ему набеги варваров на Империю, крайне кровавые и опустошительные.

И Августин, и другие поздние авторы никаких деталей и количественных оценок этого разорения и опустошения не приводят, отделываясь общими клише, приложимыми к любой истории про «набег варваров». Собственно, и само упоминание о Спартаке, сравнение с ним каких-то современных деятелей, превратилось к тому времени в фигуру речи. Это примерно как сегодня заклеймить кого-нибудь «Гитлером» или «фашистом». Например, «Спартаком» называли усмирителя Германии свирепого солдатского императора Максимина Фракийца за его репрессии против верхушки, варварское происхождение, атлетизм и огромный рост. (Кстати, Максимин, как и Сталин, был наполовину осетином (аланом)) Диссидент Лукан в своей «Фарсалии» уподобил Спартаку Цезаря, приведшего в Италию галльские полчища, и жалел, что того, как и Спартака, не прикончил Красс. Другими словами, образ Спартака для римлян стал с какого-то времени предметом не истории, но литературы и политической публицистики.

Итак, из источников, оставленных современниками эпохи и их ближайшими потомками, ни в смысле фактов, ни в смысле эмоций не следует экстраординарный, катастрофический масштаб насилия и разрушений, способных превратить Южную Италию в сплошное пепелище. А именно этого мы вправе ожидать от орды озлобленных рабов, хозяйничавших в регионе три года. Очевидно, восстание Спартака не было «классическим» восстанием рабов, и по составу участников, и по мотивам, которым руководствовались его руководители. Это хорошо согласуется с информацией о значительной роли свободного населения в самом восстании. Источники сообщают о многочисленных перебежчиках с римской стороны, об участии в армии восставших местных пастухов и прочей бедноты. Это было бы невозможно, если бы фундаментальной линией противостояния был непримиримый конфликт между свободыми и рабами, с единственно возможным форматом отношений «догнал, убил, ограбил и съел».

По-видимому, после первых эксцессов Спартаку удалось наладить дисциплину и пресечь мародерства, ибо последнее вредит не только местному населению, но и моральному духу армии. Возможно, он сократил и количество провоцирующих поводов: прокладывал маршрут основной армии в отдалении от населенных пунктов, а благодарные за это италийские общины откупались от него поставками продуктов, оружием, рекрутами (освобожденными рабами и прочими добровольцами). Это наиболее правдоподобное допущение, учитывая, что разросшаяся армия Спатака каким-то образом находила для себя провиант даже в те месяцы, когда вела боевые действия и была собрана в единый кулак. Есть и прямые свидетельства налаживания определенного порядка жизни в «освобожденных» регионах, в который включалось в том числе и коренное население. Читаем у Аппиана:

«Спартак занял горы вокруг Фурий и самый город. Он запретил купцам, торговавшим с его людьми, вывозить золотые и серебряные вещи, а своим — принимать их. Мятежники покупали только железо и медь за дорогую цену». («Гражданские войны», книга I, 117)

Из этого фрагмента следует, что отношения между спартаковцами и жителями Италии не сводились к грабежам, конфискациям и «продразверстке». На территории, занятой восставшими, существовала торговля, и какие-то купцы не боялись везти товары в логовище «кровавой орды». Кстати, обратите внимание на политкорректное слово «занял» в отношении города Фурии: не «разграбил, сжег и всех убил» (как следует из ремарки Флора), а просто «занял». Интересно, что Страбон в своей «Географии», рассказывая о городах из «списка Флора», в частности о Фуриях, тоже не упоминает об ущербе, нанесенном спартаковцами (как и о самом восстании). Хотя в других случаях он методично приводит сведения о разрушении того или иного города в ходе военных действий и о последующем восстановлении. Между тем, Страбон родился лишь спустя немного времени после восстания, а в силу своей семейной истории должен был проявлять особый интерес к событиям спартаковской поры (он был сыном «генерала Власова» — военачальника царя Митридата, который предал его и перешел к римлянам примерно в эпоху спартаковского восстания).

Косвенным доказательством невраждебного отношения Спартака к основной массе населения Южной Италии является сам факт возвращения на юг полуострова после похода на север. Не было никакого смысла топать обратно 1000 км по разоренной Старой Смоленской дороге, если бы на юге они оставили за собой тотально разграбленную и опустошенную территорию; население, разбежавшееся и спрятавшееся в городах и в горах, забрав с собой или закопав припасы. Похоже, наоборот, на юге Спартак надеялся на свежие ресурсы и на поддержку со стороны части населения. Армии нужен провиант, и если она планирует надолго задержаться в какой-то местности, то кровно заинтересована в том, чтобы население оставалось на месте и продолжало заниматься хозяйством (выращивать хлеб, ткать одежду, выплавлять металл и т.п.). Замена грабежей и геноцида взиманием умеренной «платы за безопасность», — вопрос не доброты, а рационального расчета. Если армия не просто «квартирует» в каком-то регионе, а ведет войну, она заинтересована в том, чтобы население не разбегалось, спрятав припасы, и не встречало маркитантов дубьем (как русские крестьяне – солдат Наполеона). Иначе придется половину армии направить на «продразверстки» и начать отдельную войну с населением, в ущерб боевым действиям.

Вероятно, в программе Спартака главным пунктом была не «война рабов со свободными», и не «война мигрантов с коренными», а «война с жестокими и неправедными властителями». Причем в формате, близком для той части населения Италии (включая и новых римских граждан), которая была разгромлена и ограблена олигархами по итогам двойной гражданской войны. Это как бы совместный бунт таджикских гастарбайтеров и русской бедноты против чиновников, ментов и олигархов, когда толпа, объединившись и побратавшись под началом Арнольда Швацнеггера, идет громить Рублевку, жечь Лубянку и штурмовать Кремль. Эта программа делала возможной для «армии гастарбайтеров» вербовку в свои ряды недовольных режимом италиков и более-менее мирное сосуществование с кормящим ландшафтом.

К такой объединительной программе, расширяющей базу восстания, подталкивало и социальное положение его руководителей. В отличие лидеров сицилийских восстаний, они были не «рабочей скотинкой», а гладиаторами, то есть профессиональными спортсменами, популярными среди широкой публики и, хотя бы в таком качестве, интегрированными в местную культурную среду. Спартак, Крикс и другие лидеры до восстания наверняка были предметом восхищения со стороны множества италийских болельщиков и любителей гладиаторских игр. Им не было никакого резона обнулять эту популярность, — наоборот, следовало использовать ее в пропагандистких целях. Отмечаемое в источниках стремление Спартака сделать поведение своей армии терпимым для населения Италии могло объясняться не только его высокими моральными принципами, но и элементарным расчетом. Спартак был заинтересован выглядеть не «Атиллой», уничтожающим все живое на своем пути, а «Робин Гудом», борющимся за справедливость во благо всем обиженным и оскорбленным, включая и коренное население Италии.

Имеются свидетельства о том, что Спартак уделял внимание пиару своей армии средии италиков и пытался преодолеть вал негативных слухов. Орозий пишет:

«…они устроили гладиаторские бои на похоронах захваченной матроны, которая предпочла расстаться с жизнью, сохранив честь. Они сформировали команду гладиаторов из четырехсот пленников».

С одной стороны, в этом событии можно видеть не только внешний пиар, но элемент воспитания Спартаком своей армии, в духе удержания от насилия и мародерства, а также братания между коренными италиками и иноземными рабами. С другой стороны, это можно интерпретировать и как циничное глумление над римлянами. Представьте, что боевики Басаева решили «почтить память» недоизнасилованной русской девушки, заставив русских пленных солдат убивать друг друга над ее могилой. Истинное значение этого эпизода мы не можем оценить, не зная, наказывал ли Спартак своих воинов за насилие над мирным населением, и кто именно был отобран в состав «гладиаторов» на похоронном поединке. Быть может, это были ненавидимые местным населением сулланские охранители, поселенные на конфискованных землях.

Фемистий, автор IV в., связывал успехи Спартака с той ненавистью, которую вызывали у свободного населения Италии сулланские полицаи и доносчики, развернувшие после гражданской войны волну «антиэкстремистских» судебных преследований (описываемых Аппианом) против всех, кто хотя бы сочувствовал проигравшей стороне.

«Причиной этого [успехов Спартака и Крикса – С.К.] тогда была не храбрость этих двух рабов, но проклятые доносчики и запятнанные кровью шпионы, заставившие италийцев стремиться ко всякой другой, сравнительно с существующим, перемене».

Значительная часть насилия, сопровождавшая восстание Спартака, могла мотивироваться не местью рабов, а разборками внутри свободного населения: сведением счетов с сулланскими ветеранами, поселенными на конфискованных землях, и другими представителями репрессивной системы. Вспомним, что демократический мятеж консула Лепида начался в Этрурии как раз со спонтанных погромов населением сулланских «коттеджных поселков». И этот же регион, Этрурия, был последним, где сохранились крупные силы спартаковцев уже после поражения основной армии. И это закономерно. Всякая новая власть стремится повысить свой рейтинг таким простым и дешевым способом, как расправа над репрессивным аппаратом старой власти. Чем свирепее расправа, тем больше рейтинг. Немногочисленные исключения только подтверждают правило: если расправы нет, если она недостаточно зверская, то речь идет не о настоящей революции, а о сугубо постановочной смене вывесок без реальной смены правящего слоя (как в России в 1991 году или на Украине по итогам первого Оранжада).

Итак, в отношении Южной Италии Спартак, безусловно, не был Атиллой, сметающим все на своем пути. Обзор античных источников не позволяет сделать вывод о катастрофическом ущербе для экономики и демографии Южной Италии, несмотря на продолжительность и размах восстания. Более того, не похоже, что население систематически разбегалось и пряталось при приближении Спартака, и он испытывал из-за этого проблемы со снабжением. Армия Спартака, в своем зрелом периоде, производит впечатление обычной армии гражданской войны, которая, несмотря на кровавые эксцессы и расправу с политическими противниками, в целом захваченную территорию и население рассматривает как свою базу, а не как объект тотальной мести и геноцида. Ущерб, нанесенный Спартаком Италии, был, по-видимому, даже меньшим, чем ущерб, нанесенный Суллой Самниуму, или ущерб, нанесенный провинции Африка республиканцем Катоном, который применял там против Цезаря стратегию «выжженной земли».

Если Спартак нашел способ сосуществования с гражданским населением Южной Италии, то как далеко могло зайти это сотрудничество? Эти отношения могли колебаться в широких пределах: от единовременного выкупа под угрозой разграбления, получаемого от городов, оказавшихся на пути следования основной армии, до взимания более-менее регулярного «военного налога» в тех регионах, где армия пребывала длительное время. Причем такие соглашения могли включать в себя защиту италийских общин не только от самих спартаковцев, но и от тех мародерствующих банд, которые не присоединились к Спартаку. Наконец, Спартак мог заплатить общинам не только запретом на грабеж, но и уничтожением близлежащих сулланских колоний, а также вилл, построенных на конфискованных у этих общин землях. Притом вина за это насилие падала на спартаковцев, а общины выходили «чистенькими», и могли не бояться последующей мести сената. Эти рассуждения делают вполне законным предположение о сотрудничестве Спартака с силами антисулланского сопротивления, которые существовали в регионе еще до восстания.

ГЛАВА 9. КАМОРРА, КУ-КЛУКС-КЛАН И СУБКОМАНДАНТЕ МАРКОС

90769cb90228

Первое время Спартак вел себя как Робин Гуд, возглавляя небольшую шайку, партизанившую в пересеченной местности. Возникает вопрос о его взаимоотношениях с другими шайками в Южной Италии. Гражданская война, закончившаяся не компромиссом, а безусловной победой одной из сторон, когда последняя не стесняется лишать десятки тысяч своих противников средств к существованию, обычно имеет длительное партизанское последействие. Особенно, если это позволяет местность, а местность в Италии примерно такая же, как на Северном Кавказе или в Западной Украине. Вспомним, что по сообщению Светония остатки отрядов Спартака, соединившись с остатками войск Катилины, партизанили в тех же местах еще в 60 г. до н.э., через десять лет после разгрома восстания. Спартак, выйдя на оперативный простор через 4 года после окончания гражданских войн, должен был столкнуться с множеством других партизанских отрядов. И, похоже, ему удалось их объединить под своей властью. Из Робин Гуда он постепенно вырос в Че Гевару, Антонова, батьку Махно. Это объясняет быстрый рост его армии и высокий уровень боеспособности: в нее вливались не только освобождаемые рабы, но и ветераны гражданских войн, имевшие неплохой опыт как линейных, так и партизанских боевых действий. И что еще важнее, под его начало становились не только рядовые бойцы, но и уже «готовые» командиры.

Здесь нужно отдать должное Андрею Валентинову (книга «Спартак»), впервые обратившему внимание на сетевой характер начальной стадии восстания. Валентинов предположил, что Спартак поначалу не стремился собрать все подотчетные ему отряды в один кулак, а оставил их рассредоточенными по региону. Это позволяло увеличить контролируемый ареал, решить проблему со снабжением и, самое главное, дезориентировать противника. И только в случае необходимости все отряды молниеносно соединялись в одно целое и обрушивались на врага. А потом снова разбегались по своим районам. Римляне долгое время принимали головной отряд Спартака, базировавшийся на Везувии, за всю армию целиком. Заниженная оценка числа спартаковцев приводила к отправке заведомо недостаточных карательных сил, и они закономерно терпели поражения.

Последней жертвой этой иллюзии стал легат Клавдий Глабр, — первый поименованный в источниках военачальник карательного отряда. Он обложил штаб Спартака на Везувии, не подозревая, что большая часть восставших рассредоточена за пределами мышеловки. И ночью они обрушились на его лагерь со всех сторон, многократно превосходящими силами. Красивая легенда об альпинистском спуске, которая связана с этим эпизодом, по версии Валентинова имеет вспомогательное значение. С Везувия мог спуститься лишь небольшой отряд: сам Спартак и другие командиры, призванные координировать совместную атаку. Но основные силы восставших подошли именно со стороны. Эта версия мне кажется более реалистичной, чем отраженная в источниках и представляющая одного из лучших полководцев античности заведомым профаном, согласившимся попасть в мышеловку.

Рассуждая в рамках гипотезы Валентинова, предполагаем, что на первых порах Спартак со своими гладиаторами был лишь координатором сети партизанских отрядов, охватывавшей обширную территорию. Причем большинство из этих отрядов возникло еще до Спартака и состояло из обездоленных сулланцами сторонников демократической партии. И здесь пришло время задать главный вопрос нашего исследования: кому было выгодно существование этой сети? Как мы уже выяснили в Главе 6, на первых порах силы, стоявшие за Спартаком, могли иметь цели лишь локального масштаба. Предположим, что это были региональные элиты, пострадавшие от сулланских конфискаций как прямо, так и косвенно, через умаление своего влияния в регионе.

Конфискованные Суллой земли частично стали базой для основания ветеранских колоний, выпадавших из-под влияния местных элит. А по большей части попали в руки к олигархическим приспешникам Суллы (типа Красса) и к тем олигархам, кому они эти земли могли продать. Перераспределение земельной собственности неизбежно изменило баланс власти и влияния в регионах Южной Италии, умалив значение даже тех местных землевладельцев и представителей городской верхушки, которые избежали репрессий. Самым неприятным для старых региональных элит было то, что новые собственники имели прямой доступ к столичному административному ресурсу и могли не считаться с местными влиятельными людьми. Отодвинутыми в сторону оказались и региональные финансисты, инвестировавшие в интенсивное сельское хозяйство: новые собственники притащили за собой столичный финансовый капитал. Вторжение новых собственников косвенно могло повредить торговым полугреческим городам Южной Италии, таким как Неаполь, Тарент, Регий, которые в ходе предшествующих гражданских войн сумели остаться в стороне от борьбы и сохранить свои богатства и свои земли. Очевидно, ареал торговой, кредитной и предпринимательской деятельности местной финансовой верхушки простирался на всю Южную Италию. И вот теперь им пришлось потесниться перед лицом римского капитала и римских рейдеров, опирающихся на превосходящий админресурс.

Прямое восстание против столицы не имело перспектив и закончилось бы потерей всего, как показал опыт гражданских войн и сулланских репрессий. Региональным элитам могла помочь только кампания анонимного террора против пришельцев. Нужно было сделать местные земли минимально привлекательными для новых собственников. И притом так, чтобы сила, стоящая за спиной у террористов, не была очевидной. Да, кстати, мы ведь в Южной Италии, а традиции Каморры (неаполитанской мафии) родились отнюдь не в XX веке. Кто уничтожает римские виллы и убивает сулланских колонистов? Уважаемый Дон Корлеоне из Неаполя? Да нет, что вы: просто «бандиты», «беглые рабы», «какое-то отребье». Дону Корлеоне, напротив, стыдно за разгул насилия в регионе, и в знак уважения он готов купить ваше разоренное поместье за десятую часть первоначальной цены. Примерно по такой схеме (но с меньшей заботой о маскировке) на Северном Кавказе была отобрана собственность у русских.

Не случайно наиболее упорным противником Спартака стал финансист Красс, один из главных рейдеров сулланской поры. Он не только зарабатывал себе политические очки, но и защищал свою неправедную собственность в Южной Италии. Можно представить себе облегчение римских собственников, когда они узнали о назначении Красса. Очевидно, цены на «бросовую» южноиталийскую землю тут же возросли. Понятно и затягивание войны со стороны Красса, его переход к обороне на целых полгода. Ситуацию неустойчивого равновесия, полностью зависящую от его действий, он мог использовать для спекуляций на земельном рынке. Обескураженные успехами Красса в скупке местной земли, союзники Спартака, по-видимому, были вынуждены подтолкнуть его к тактически невыгодным наступательным действиям, что и привело к быстрому поражению восставших.

Продолжая искать уместные исторические аналогии, вспомним раннюю историю Ку-Клукс-Клана в Южных штатах США, который для проигравшей стороны стал продолжением гражданской войны иными средствами. (Аналогия с ККК здесь затрагивает не идеологию расизма, а сходные организационные формы и приемы борьбы) Цель у Клана была примерно такая же: минимизировать социально-политические и экономические последствия поражения в войне, восстановить влияние проигравших войну местных элит, которые утратили поддержку со стороны федерального админресурса. По аналогии с американским, марианский «ККК» в Южной Италии, возможно, включал в себя не только партизан, но и значительную массу гражданского населения, которая участвовала в акциях лишь эпизодически. Впоследствии на эту сеть мог опираться контроль Спартака за регионами, вовлеченными в восстание.

Насколько оправдано проводить аналогии между столь отдаленными эпохами? Здесь следует вспомнить, что античное общество, особенно в Италии, по своей способности к самоорганизации ничем не уступало Америке XIX века. Помимо муниципальных форм организации, ему были знакомы коллегии («гильдии», «профсоюзы»), гетерии (политические клубы, тайные общества), землячества, диаспоры, международные сети гостеприимцев, а также кланы, создаваемые на основе отношений патрон-клиент. В случае с ККК речь идет не только об аналогии, но и о заимствовании, в определенной степени. Если символы государственности США отсылают к Древнему Риму, то организаторы ККК, очевидно, имели в виду древнегреческие гетерии – тайные политические союзы, создававшиеся аристократами, чтобы давать отпор «зарвавшемуся» демосу путем террора и провокаций. Во всяком случае, слово «κύκλος» («круг»), от которого произведено название ККК, — греческого происхождения.

В Главе 7 мы выяснили, что в Италии должна была притаиться значительная часть армии консула Лепида, разгромленной олигархами (при опоре на ветеранов Суллы) в 78 г. до н.э. Наиболее скомпрометированная часть этого войска могла уйти в партизаны, а остальные – разойтись по домам и быть на стороже, в ожидании возможных репрессий. Нет ничего неправдоподобного в том, что эти люди, в союзе с недовольными местными элитами, образовали нечто в роде «ККК», поддерживая между собой связь и защищая свои позиции террористическими методами.

Эта гипотеза находит косвенное подтверждение в «неслучившемся апокалипсисе», о котором написано в Главе 8. Вакуум власти на территории, где активность восставших блокировала действия полиции, неминуемо привел бы к столь же печальным последствиям для экономики и демографии Италии, что и прямой геноцид со стороны армии Спартака. Постарались бы стихийные банды из освободившихся рабов, люмпенов и криминального элемента, у которых не было причин себя сдерживать. Трех лет никем не сдерживаемого бандитизма хватило бы, чтобы превратить Южную Италию в пустыню даже при умеренности основной армии восставших. (Напомню, что после гражданских войн большинство городов Южной Италии было лишено городских стен и защитников) Умеренность ущерба, нанесенного Италии восстанием, требовала не только сдержанности со стороны основной армии Спартака, но и борьбы с многочисленными стихийными бандами. Если на практике ущерб оказался минимальным, то значит, настоящего вакуума власти там не было. Кто-то заботился о порядке.

Любопытный вопрос, на который историки отказываются отвечать: кто хозяйничал в Южной Италии, пока Спартак совершал многомесячный рейд на север полуострова? О приходе сюда крупных римских сил до возвращения Спартака источники ничего не сообщают. Никаких сведений о насаждении в захваченных регионах собственных спартаковских органов власти мы тоже не имеем. Эту роль могла взять на себя уже существующая сеть марианских «ККК» и связанные с ней региональные элиты. Возвращаясь сюда с весьма внушительной армией (не менее 50 тысяч бойцов, и еще столько же обозников и нонкомбатантов), Спартак явно не готовился найти там «выжженную землю» с разбежавшимся населением, терроризированным бандами гастарбайтеров. О голоде в армии Спартака сообщают, только когда Красс запер его на пятачке в Бруттии и продержал там много месяцев. При этом всю последнюю кампанию (более полугода) Спартак имел достаточно продовольствия, чтобы держать армию вместе (сохраняя способность в решающий момент обрушиться на врага всеми своими силами) и совершать стремительные перемещения (не задерживаясь для сбора провианта).

Разумно предположить, что место официальных властей в регионе взял на себя марианский «ККК», подкрепляемый партизанской сетью. Та же теневая власть, очевидно, заботилась и о снабжении постоянно разраставшейся армии Спартака, заранее готовя «магазины» в местах предполагаемых походов. Основная армия Спартака всегда была лишь «вершиной айсберга», которая прикрывала разветвленную партизанскую сеть и оттягивала на себя удары карателей. В то время как регионалисты, через партизан и марианский «ККК», явочным порядком осуществляли контроль над Южной Италией и вытесняли оттуда нежелательных «мигрантов». С другой стороны, контроль за снабжением позволял региональным элитам влиять на решения Спартака. Угроза прекратить снабжение, на фоне противостояния с армией Красса, могла быть воспринята повстанцами вполне серьезно. Это угрожало не только ослабить силы армии, из-за необходимости выделить отряды фуражиров, но и спровоцировать внутренние раздоры (о которых нам сообщают историки).

Эту линию рассуждений можно и обратить. Не для того ли Спартак и появился, чтобы ограничить партизанскую стихию после окончания гражданской войны и направить «революционное насилие» в строго определенное русло? Главной проблемой для организаторов адресного анонимного террора является контроль за рассеянными по местности автономными отрядами. У разбойников, даже самых «благородных», постепенно «срывает крышу». Для того чтобы насилие было адресным, и не затрагивало владения организаторов террора и их союзников, банды нужно держать в «ежовых рукавицах». Банда, которая вместо сулланских поселенцев или виллы римского олигарха напала на поместье местного нобиля, должна быть сурово наказана. Значит, нужен «смотрящий»: особая, самая крупная и свирепая банда, готовая жестоко расправиться с непокорными. Эта банда, по возможности, должна быть чужеродна основному контингенту партизанских отрядов, чтобы нагонять побольше страха и не испытывать сантиментов, осуществляя возмездие. (Вспомним, что ядром большевистской карательной системы были поначалу отряды китайцев, латышей и венгров) И она никоим образом не должна указывать на истинных хозяев положения, быть как бы «пришлой», «чужой». Кто может лучше сыграть эту роль, чем ватага беглых головорезов-гладиаторов?

Люди, организовавшие побег 70-ти гладиаторов из Капуи, по-видимому, прочили Спартака на роль «смотрящего» над бандами в регионе. Инсценировка с побегом потребовалась, чтобы надежно замести следы. Использование наемных или купленных гладиаторов для разных темных делишек к тому времени уже было обыденным явлением у римской элиты. Если бы Спартак с отрядом гладиаторов вдруг «вынырнул из пустоты», римские власти, в конце концов, вышли бы на его нанимателей. А так он «официально сбежал». И «случайно» встретил по дороге обоз с оружием. Был ли посвящен в заговор хозяин лудуса, Лентул Батиат, не столь важно. Ему могли сообщить только часть информации: выдали денег и список гладиаторов, которых необходимо выкупить у таких то хозяев, якобы для использования на следующих играх (по просьбе влиятельного лица, желающего соблюсти анонимность). А после случившегося он благоразумно держал язык за зубами.

Гипотеза о заговоре регионалистов позволяет объяснить странное промедление римлян. Спартаковцы получили почти целый год форы для организации своих сил. Скорее всего, через своих людей в местных органах власти заговорщики дозировали информацию о масштабах восстания. Сенату скармливали версию о том, что разбой в регионе осуществляется множеством разрозненных банд. Для отвода глаз посылались мелкие отряды для борьбы с этим бандами, которые легко уничтожались партизанской сетью. Может быть, иногда карателям давали возможность «рапортовать об успехах», сдавая им банды, не лояльные Спартаку. При этом степень организованности сетевого движения всячески скрывалась, и все «стрелки» переводились на «неубиваемый» отряд Спартака.

Попытка расширить партизанскую сеть на другие регионы, вероятно, была главной целью спартаковского похода в Среднюю и Северную Италию. По крайней мере в одном регионе, где элиты тоже пострадали от сулланских конфискаций и переселений, Спартаку это удалось. Мы знаем, что уже после поражения основных сил Спартака, Помпею пришлось сражаться с достаточно крупной группировкой повстанцев в Этрурии.

Спартак предстает перед нами в новом свете: не как самопальный Робин Гуд, «тырящий кошельки» для бедных, а как герой сетевого антиглобалистского сопротивления, античный аналог «субкоманданте Маркоса» (см. фото в начале этой главы). Искушенные в политике элиты Южной Италии гораздо ранее XX века придумали эту «фишку»: анонимная фигура народного лидера, за которой прячутся реальные элиты. Спортивная кличка «Спартак» в этом смысле не меньшее издевательство над противниками, чем ироничный титул «субкоманданте». Со своим «низким» имиджем гладиатора, выводившим его за рамки публичной политики, Спартак был идеальным прикрытием для элит, боявшихся открытого столкновения с римской верхушкой. (Параллели с Украиной и Кавказом проводите сами)

Иллюстрация. Новая эстетика альтерглобализма. Сначала на Украине, далее — везде.

Итак, на первом этапе за восстанием Спартака мог стоять заговор южноиталийских регионалистов, пострадавших в ходе репрессий Суллы, которые путем анонимного адресного террора хотели подорвать позиции столичной элиты в своих регионах и вернуть себе собственность и влияние. О том, кто мог стоять за Спартаком на следующем этапе восстания, и нужна ли вообще такая гипотеза, мы узнаем, подробно изучив маршрут его перемещений.

ГЛАВА 10. СПАРТАКОВСКИЙ МАРШРУТ В КОНТЕКСТЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ.
ЧАСТЬ I. ГИПОТЕЗА «ВООРУЖЕННОЙ ЭМИГРАЦИИ»

«То рощица, то поле, то с горки, то на горку.
Ах, нужно каждой мышке попасть в родную норку».

Пришло время объяснить одну из главных загадок Спартака — странный возвратно-поступательный маршрут его армии в недрах римской Италии. За историческое время землю Италии пересекло из конца в конец немало иноземных завоевателей: африканец Ганнибал, украинцы Аларих и Теодорих, византиец Велисарий, француз Карл VIII, корсиканец Наполеон, англичанин Александер. Еще больше знаменитых полководцев прошли этот маршрут лишь частично (Карл Великий и Суворов, к примеру). Но всегда их маршруты и их действия были жестко мотивированы, и у сегодняшних историков особых разночтений не вызывают. Иное дело – Спартак. Объяснение спартаковского маршрута породило целый ряд интересных гипотез.

Из числа древних историков объяснением спартаковских перемещений более всех озаботился регионалист Плутарх, выдвинув трогательную версию о «Возвращении Домой». Согласно этой версии, спартаковский маршрут был мотивирован желанием рабов поскорее вырваться из Италии. По сути это была «вооруженная эмиграция». Спартак решил вывести своих людей через Альпы в Галлию и Фракию, для чего стал прорываться с боями в северную оконечность Италии. Но его разросшееся войско, окрыленное победами, потребовало вместо бегства повернуть на Рим. Бросить дураков и уйти из Италии с разумной частью приверженцев Спартак почему-то не захотел и направился в сторону Рима. Однако Рим к тому времени уже сколотил мощную армию Красса, и тогда Спартак бросился в юго-западную оконечность полуострова, задумав бежать через пролив в Сицилию, при помощи киликийских пиратов. Но, то ли пираты его обманули, то ли Красс предпринял контрмеры, и Спартаку пришлось прорываться на юго-восток, в надежде наскоком захватить крупный порт Брундизий и в нем — какое-то количество кораблей. Из Брундизия он думал отплыть на Балканы. Однако Марк Лукулл успел переправить в Брундизий передовые отряды своей армии, возвращавшейся из Фракии. А северный выход из Италии, между тем, перекрыл Помпей. Узнав об этом, Спартак понял, что попал в западню, и бросился на Красса, дабы погибнуть с честью.

Эта версия имеет слишком много слабых мест. Не случайно, кроме Плутарха о ней никто больше не говорит. У Саллюстия, применительно к ранней фазе восстания, встречается намек о Галлии как цели Спартака, но это, скорее всего, Цизальпийская Галлия (т.е. Северная Италия), куда он действительно пришел. Если за движением восставших на север стоял мотив бегства из Италии, то он был исключительно сильным, — ведь по дороге спартаковцам пришлось сделать невозможное, в честных линейных сражениях разгромив 2 консульские и 1 проконсульскую армии. Странно, что этот мотив вдруг ослабел, когда работа была уже сделана, путь вперед открыт, а путь назад, наоборот, был перекрыт новыми римскими армиями.

Что касается Сицилии, то даже у Плутарха речь шла не о переправе всей армии, которая таким образом оказалась бы в мышеловке, а лишь об отправке небольшого экспедиционного корпуса, достаточного, чтобы поднять очередное восстание местных рабов. Зачем ради этого Спартак много месяцев околачивался в Бруттии со всей своей армией и позволил Крассу там себя запереть, не ясно. И уж полнейший абсурд — переправа из Италии в Грецию на куче-мале торговых судов (которые могли быть захвачены в Брундизии), через моря, контролируемые римским военным флотом (в это время он был как раз восточнее Италии и уже практически освободился, разгромив ВМФ Митридата). Кроме того, внезапный отказ от рейда на Брундизий тоже не вполне понятен: Марк Лукулл еще несколько месяцев оставался на Балканах (что аргументировано показал В.А. Горончаровский в своей книге «Спартаковская война»).

Но самое главное возражение против этой версии – несоразмерность целей и средств. Если Спартак и его коллеги хотели просто эвакуироваться на родину, то зачем было устраивать такую грандиозную войну? Можно было сразу после бегства из Капуи договориться с пиратами, расплатившись с ними сокровищами, награбленными на ближайших виллах. Допустим, Спартак, как великий гуманист, хотел освободить и вернуть на родину как можно больше рабов. Уточним: освободить или убить? Если убить, то его стратегия была правильной: сбивать плохо обученных и плохо вооруженных людей в плотные массы и бросить на римские регулярные части. Для большинства участников восстания оно, собственно, и закончилось смертью: либо на поле боя, либо на кресте. Если же он хотел их освободить, а не убить, то надо было, при опоре на партизанскую тактику, организовать подобие «Подземной железной дороги», созданной героями-аболиционистами в южных штатах США.

Для эвакуации рабов можно было нанимать тех же пиратов, и расплачиваться с ними награбленными ценностями. Представьте себе сеть партизанских отрядов, промышляющих ограблением вилл и больших дорог. Каждый беглый раб, мечтающий о свободе, обязан прослужить в таком отряде, к примеру, полгода. После чего на деньги, «заработанные» им в ходе борьбы, организуется эвакуация его и близких ему людей (жены, детей) в безопасную местность.

Удобных вариантов могло быть много. «Паспортно-визовая система» в те времена была неразвита, всегда можно было придумать правдоподобную легенду (подкрепив ее взятками местным властям) и поселиться в одном из бесчисленных эллинистических городков Восточного Средиземноморья. Благо, каждому беженцу (все из тех же награбленных сокровищ) можно было выдать «стартовый капитал» для покупки земельного участка или организации мелкого бизнеса. Другой вариант — высадка на удаленном от Италии пустынном уголке побережья, откуда есть безопасный маршрут на прежнюю родину рабов. Этот вариант был бы особенно удобен для фракийцев.

Наконец, можно было основать собственный город на западном или северном побережье Черного Моря (не обязательно прямо на берегу). Спартак, как фракиец, должен был иметь представление об этом регионе. Предварительно посланные переговорщики могли бы сговориться с вождями местных гетских или скифских племен и, в обмен на награбленное золото, выкупить у них участок для поседения. А далее заработал бы «маршрут свободы», и в новую колонию пачками начали бы прибывать энергичные поселенцы. Укрепившись, они могли бы расширить свою территорию мирно, за счет новых сделок с племенами, или же грубой военной силой.

В принципе, могли быть задействованы сразу все эти варианты, в зависимости от предпочтений самих беженцев. Тем, кому было куда возвращаться, помогли возвратиться. Тем, кто был уверен в своей способности интегрироваться в эллинскую ойкумену, помогли затеряться на ее просторах. А остальные могли попытать счастья, основав новый город за пределами римской сферы влияния. Наконец, для желающих всегда был доступен и самый простой вариант — отправка закаленных бойцов в качестве хорошо оплачиваемых наемников на службу тем царям и народам, которые враждовали с Римом. Митридат, бросивший вызов однополярному миропорядку, в тот момент весьма нуждался в таких «вежливых людях».

Несомненно, такой путь освобождения рабов был бы связан с существенными потерями. Римляне со временем разобрались бы, что имеют у себя под боком целую партизанскую сеть, занимающуюся грабежами и эвакуацией рабов. Стали бы наносить удары, уничтожать целые узлы этой сети. Вероятно, каждому второму беглому рабу, становившемуся членом этой сети, была уготована гибель. Но это все равно менее рискованный вариант, чем тотальное восстание против Рима и эвакуация «всей толпой». Тем более что после выхода из Италии беженцам пришлось бы разделиться на несколько групп, ослабить себя. И этим мелким группам пришлось бы преодолевать на своем пути сопротивление не только римлян и их союзников, но и нейтральных народов, которые вряд ли желали, чтобы через их землю шествовала банда вооруженных людей.

Впрочем, еще не факт, что спартаковцы после похода на Север вернулись обратно в полном составе. Возможно, некоторые отряды сделали попытку выйти из Италии. Источники не дают нам сплошной логистики по отдельным фракциям спартаковского войска. Об отделившихся отрядах мы узнаем, только когда они вступают в сражение с римлянами. Если достаточно сильный фрагмент армии восставших «задержался» в Этрурии, севернее Рима (о чем сообщил разгромивший его Помпей), то нельзя утверждать, что другой такой же отряд, благополучно миновав римские блокпосты, не мог просочиться в Галлию и далее на север.

Нельзя с полной уверенностью отрицать и то, что после разгрома основной армии какие-то отряды спартаковцев могли эвакуироваться морским путем, расплатившись с пиратами. В принципе, «гипотезу эмиграции» может спасти предположение, что большая война была затеяна Спартаком лишь для прикрытия, чтобы облегчить работу «подземной железной дороги». Не случайно, она началась не сразу, а только когда римляне стали всерьез досаждать партизанской сети. Можно предположить, что все это время, параллельно войне с Римом, Спартак вывозил из Италии значительные массы освобождаемых рабов, включая женщин и детей. Основная масса закаленных бойцов была эвакуирована в последний момент, что и привело к ослаблению спартаковской армии и ее неожиданно легкому разгрому Крассом. Как известно, тело самого Спартака так и не было найдено на поле боя. Возможно, он был только ранен, и его тоже смогли эвакуировать.

Немного пофантазируем о том, куда они все могли направиться, и к чему это в итоге могло привести. Источники того времени не сообщают нам ничего об основании «неустановленными лицами» новых городов в близкой к ним части ойкумены. Так что спартаковцам пришлось отправиться либо куда-то за Гибралтар, либо на северное побережье Черного моря. Войдя в устье Днепра и поднявшись на веслах вверх по течению, они могли обосноваться на Хортице, — весьма удобное и достаточно безопасное место для людей, которые еще не наладили взаимоотношений с местными аборигенами. Как показала последующая история Запорожской Сечи, эти места весьма привлекательны для «добрых молодцев», зарабатывающих себе на жизнь ратным ремеслом. Учитывая, что эти неизвестно откуда взявшиеся «молодцы» прибыли сюда под трофейными римскими штандартами красного цвета, и вообще, как бывшие гладиаторы, должны были особо почитать красный цвет Марса, греческое население Причерноморья могло дать им имя «ρουσια», что значит «красные». Потомки спартаковских бойцов, смешавшись с аборигенами этих мест, и дали начало тому таинственному племени «русов» или «росов», о происхождении которого спорят историки. Впоследствии это племя объединило восточных славян в единое мощное государство, первыми же историческими деяниями которого – «по старой памяти» — стали отчаянные походы против Второго Рима.

Такое героическое происхождение позволило бы легко объяснить многие черты русского национального характера, а также аномальный исторический путь Руси-России. С точки зрения исторического легендирования весьма неплохо было бы заменить смутного Рюрика на колоритного Спартака. После присоединения этих мест к России, археологам следовало бы дополнительно покопаться на Большой и Малой Хортицах и найти там парочку глиняных черепков с «правильными» надписями, или трофейные легионные орлы, или, чем черт не шутит, — надгробие Спартака с выбитой на камне «правильной» версией событий.

Если же воздержаться от фантазий, то, пожалуй, придется сделать вывод, что «гипотеза эмиграции» вообще ничего не дает для понимания изучаемых нами событий. В лучшем случае это отражение внутренней агитации в армии Спартака. Возможно, идея «возвращения домой» была «морковкой», чтобы побудить к походу на север наименее решительную часть армии повстанцев. Такой мотив был особенно необходим в ситуации, когда истинные цели этого похода по каким-то причинам не могли быть открыты большинству участников.

Кроме того, планы по «эмиграции» могли быть и чистой дезинформацией со стороны Спартака. Возможно, он надеялся, что если римляне поверят в его скорый уход из Италии в Галлию или Фракию, то не будут спешить с комплектованием очередной карательной армии, и при обратном движении на юг полуострова он застанет их врасплох. Версия о переправе в Сицилию, в принципе, могла бы подействовать на нервы Крассу и заставить того атаковать восставших на невыгодной позиции. Идея о переправе на Балканы через Брундизий могла дезориентировать Красса относительной истинного маршрута спартаковской армии.

ГЛАВА 10. СПАРТАКОВСКИЙ МАРШРУТ В КОНТЕКСТЕ БОЛЬШОЙ ИГРЫ.
ЧАСТЬ II. ОТ ХРОНОЛОГИИ – К ГЕОПОЛИТИКЕ

0f334ecf87e8

Иллюстрация. Трофейная украинская карта с моими пометками (красным цветом – наши, желтым — хунта).

Другое популярное объяснение спартаковского маршрута (неведомое, впрочем, древним историкам) вписывает действия восставших в более широкий контекст, в общесредиземноморскую Большую Игру. Главный аргумент в пользу этой соблазнительной гипотезы — сопоставление хронологии восстания с одновременными событиями в других уголках Средиземноморья. Так, движение Спартака на север объясняют желанием соединиться с Серторием в Испании, а возвращение обратно на юг — известием о смерти Сертория и разгроме его армии. Начало восстания можно связать с «происками Митридата», союзника Сертория, который примерно в то же время вступил в столкновение с римлянами. Это тем более правдоподобно, что Спартак, по сообщению античных источников, был в тесных взаимоотношениях с союзными Митридату киликийскими пиратами, флот которых связывал между собой отдельные узлы «антисенатской Аль-Каиды», охватывавшей все Средиземноморье.

Известно, что, незадолго до похода спартаковцев на север, флот Лукулла в Эгейском море перехватил и пленил эскадру Митридата, направлявшуюся куда-то на запад. Этой эскадрой руководил римский эмигрант Марк Варий, она состояла из 10 тыс. отборных воинов на 50 кораблях. В составе десанта было немало эмигрантов-марианцев. Куда двигалась эта эскадра? Очевидно же, в Южную Италию, на соединение со Спартаком. Должно быть, Спартак затем и затеял свое восстание, чтобы подготовить плацдарм для высадки, заранее собрать провиант, разведать обстановку, обеспечить регулярное римское войско вспомогательными отрядами из рабов. Поэтому он и «тусовался» более года в Апулии и Лукании, ведя вялую войну с небольшими римскими отрядами и не наращивая до времени размер своей армии, чтобы не испугать сенат. Но когда пришло известие о разгроме десантной эскадры, эта стратегия утратила смысл, и Спартак двинулся на север, к Серторию, по дороге причиняя Риму максимально возможный ущерб.

Узнав о разгроме серторианцев, Спартак не захотел рисковать, двигаясь навстречу победоносной и весьма опытной армии Помпея. Он не просто убежал от Помпея, а заперся на крайней южной оконечности полуострова, затаился на время. Возможно, задумал оставить Помпея и Красса наедине в окрестностях Рима, в надежде, что между ними разгорится свара. Но Красс не отреагировал на проникновение Помпея в Италию, и Спартак сделал вывод, что без авторитета, добытого победой над восставшими, Красс не отважится бросить вызов Помпею. В то же время Красс оказался достаточно хладнокровен, чтобы не ввязаться в битву на невыгодных для себя условиях из-за стремления окончить войну поскорее. Спартаку пришлось прекратить «войну нервов» и выйти на честный бой.

Спартак в рамках этой версии предстает как явный агент Митридата и Сертория. Изначально он должен был подготовить плацдарм для высадки Марка Вария и открытия «третьего фронта» против сената. Истинная роль этого «гладиаторского бунта» открылась бы в момент высадки марианского десанта, и публичным лидером восстания стал бы почтенный сенатор Варий. Когда затея с десантом не удалась, Спартака отозвали на север, действовать в тылах Помпея и помогать Серторию. Когда же и Серторий потерпел крах, а Митридат в это время был оттеснен глубоко в Малую Азию, Спартак получил карт-бланш на самостоятельные действия в Италии, с целью сковать как можно более крупные силы римлян и предотвратить отправку подкреплений к Луцию Лукуллу. Спартак успешно занимался этим почти целый год, обороняясь в Южной Италии и заставляя огромную армию Красса практически бездействовать. При этом временами угрожая дороге из Рима в Брундизий, и тем самым перекрывая кратчайший маршрут для отправки подкреплений на Восток (по излюбленному римлянами маршруту Брундизий — Диррахий). А его угроза переправиться в Сицилию, по-видимому, связала некоторую часть римского флота в регионе, удаленном от театра митридатовой войны.

Дофантазируем эту версию до логического завершения. Когда дела Митридата приняли совсем плохой оборот, Спартак получил (через пиратов) истеричный приказ любой ценой переправиться на Восток, в тылы Лукулла, и заставить того ослабить свой натиск на царя. Поскольку в Восточном Средиземноморье к тому времени безусловно доминировал римский флот, успех переправы всецело зависел от конспирации. Поэтому Спартак начал активно распускать дезинформацию, надеясь, что она дойдет до римских ушей. (Подобными методами впоследствии активно пользовался Наполеон, пугая англичан переправой через Ла-Манш, и готовя в это время нападение на Австрию). Сначала он объявил, что собирается переправиться в Сицилию, — «совсем не на Балканы, а в другую сторону». Потом он демонстративно пошел прямо в Брундизий, — вероятно, римские морские офицеры весело потирали руки, собирая к Брундизию боевой флот. «А на самом деле» огромная эскадра пиратов ждала Спартака в секретной гавани в совершенно другом месте.

Маршрут из Бруттия на Брундизий, вдоль Тарентского залива, по «подошве» итальянского сапога, удобен тем, что до самого последнего момента преследователям не понятно, где именно будет осуществляться посадка на корабли: на Ионическом или на Адриатическом побережье, т.е. южнее или севернее итальянской «пятки». А «пятка» узкая и длинная: к примеру, кратчайший морской путь между Тарентом и Бари (расположенными по разные стороны ее основания) составляет 450 км и длится 3 с половиной дня (см. ORBIS), в то время как по суше прямое расстояние – около 70 км, т.е. 1 дневной переход из равноудаленной средней точки. Поэтому перехватывающий флот придется ослаблять, делить на две части.

Но вот незадача, Красс что-то заподозрил и не захотел отставать. Поскольку погрузка на корабли в необорудованной точке побережья – дело длительное и хлопотное, Спартаку пришлось все-таки сразиться с армией Красса, чтобы если не разбить ее окончательно, то хотя бы заставить некоторое время залечивать раны. Однако боевой дух войска уже упал, люди уже морально подготовились не сражаться, а эвакуироваться из Италии. Несмотря на попытки Спартака укрепить боевой дух, несмотря на успех в сражении с передовым отрядом Красса, дееспособной в решающем сражении оказалась только отборная гвардия Спартака, которая и погибла в полном составе вместе с вождем.

Кстати, эта версия позволяет удовлетворительно объяснить эпизод с закланием коня перед битвой, приводимый Плутархом: «Перед началом боя ему [Спартаку – С.К.] подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем». Это объяснение не удовлетворяет нас тем, что применимо к любой решающей битве любого полководца. Но вот только ни Наполеон, ни Александр Македонский, ни Цезарь своих коней перед битвой почему-то не убивали, и даже Гудериан с Роммелем не имели обыкновения взрывать перед боем свой командирский танк. Похоже, смысл этого поступка в другом: Спартак клятвенно заверял своих воинов, что эта битва в Италии «уж точно последняя». Конь не нужен потому, что дальнейшая война в Италии не планируется, а ограниченность в транспортных средствах не позволяет взять коней с собой. «Напрягитесь, пацаны, в последний раз: побеждаем, и сразу отплываем. Честно-честно!», — вот что хотел сказать Спартак этим поступком.

На первый взгляд, этой трактовке противоречит сообщение Плутарха об энтузиазме восставших, которые, после победы над передовым отрядом Красса, вдруг захотели броситься в решающую битву. Якобы, Спартак вынужден был сразиться с Крассом вопреки своей воле, под давлением войска. Ранее Плутарх сообщает, что из Италии Спартак не мог уйти тоже под давлением войска. Скорее всего, в обоих случаях мы видим не проявление «казацкой вольницы», а наоборот, «политтехнологии» Спартака по управлению этой вольницей. Как человеку, знакомому с советской практикой «добровольно-принудительных» мероприятий, мне не верится в «вольницу», которая всякий раз изображает из себя «коммунистов вперед». Если бы войско само по себе горело желанием броситься в бой, не пришлось бы устраивать перформансы с закланием коней. Думаю, что в случаях, когда принимаемые решения могли вызвать недовольство со стороны большей части войска, специально подобранные люди устраивали шумный «одобрямс» тому решению, которое втайне принял Спартак, и «брали на слабо» остальных. А Спартак, подобно Борису Годунову при избрании на царство, как бы нехотя «подчинялся демократии», и убеждал остальных поступить так же, дабы не разделять силы.

Чтобы проверить «версию от хронологии», популярную у любителей истории, но не популярную у историков, давайте выпишем все происходившее в Средиземноморье в 75-70 гг. до н.э. в четком хронологическом порядке. За основу для хронологии возьмем периохи (краткие конспекты) соответствующих книг Тита Ливия (целиком они не дошли), добавив кое-где фактуру из Флора и Аппиана.

-75 г. — Митридат, заручившись союзом с Серторием, начинает войну против римского сената и наносит римлянам поражение на суше и на море при Халкидоне. Серторий в Испании успешно отбивается от Помпея и Метелла, заставляет их разделить свои силы.
-74 г. – Луций Лукулл и союзники римлян начинают теснить Митридата в Малой Азии. Помпей начинает теснить Сертория в Испании.
-74 г. (конец) — Спартак и 70 гладиаторов сбегают из Капуи и начинают партизанить в районе Везувия.
— 73 г. (середина) – Серторий в Испании убит заговорщиками, руководство переходит к Перперне.
-73 г. (середина) — Спартак, разгромив Клавдия и Вариния, добивается доминирования в Южной Италии.
— 73 г. (конец) – Лукулл наносит поражение Митридату при Кизике. Митридат, сам эвакуируясь в Понт, направляет в Эгейское море эскадру Марка Вария с 10 тыс. отборных воинов на 50 кораблях. Римляне добиваются успеха также во Фракии против дарданов.
— 72 г. (начало) – Лукулл перехватывает у Лемноса (север Эгеиды) эскадру Марка Вария.
— 72 г. (первая половина) Спартак начинает поход на север Италии, громит двух консулов и проконсула Кассия, доходит до Альп.
— 72 г. (середина) – Перперна разбит Помпеем, последний готовится к возвращению в Италию. Митридат, оттесненный в центр своих владений, собирает силы для последнего решающего сражения.
-72 г. (конец) – Спартак спешно возвращается на юг Италии и начинает войну с Крассом.
-71 г. (первая половина) – Спартак сковывает силы Красса, отвлекает римский флот имитацией переправы в Сицилию.
-71 г. (середина) – Луций Лукулл уничтожает армию Митридата под Кабирой, тот скрывается в Армении. Марк Лукулл завершает покорение Фракии. Помпей вступает в Италию.
-71 г. (середина) Спартак меняет стратегию от обороны к нападению, перерезает поставку подкреплений Лукуллу по маршруту Брундизий-Диррахий, затем бросается в сторону Капуи и Рима и терпит поражение от Красса.

Первый же вывод, который можно сделать, исходя из относительной хронологии событий, показывает, что Спартак мог спешить в Испанию «к Серторию» только для того, чтобы возложить цветы на его могилку. Серторий был убит задолго до спартаковского похода на север. Спартак мог идти только на помощь к Перперне, к той более умеренной группе марианской оппозиции, которую смущал радикализм Сертория. Перперна – соратник мятежного консула Лепида. После поражения лепидовского мятежа он в 77 г. до н.э. увел большую часть мятежной армии на помощь Серторию. Другая часть этой армии рассеялась по Италии и, возможно, ее бойцы примкнули к Спартаку перед его походом на север. (Эту тему мы обсуждали в Главе 7).

Складывается логичная картина. Те соратники покойного Лепида, которые не хотели эвакуироваться из Италии из-за неприязни к Серторию, после его устранения, когда серторианский мятеж был возглавлен приверженцами Лепида, сменили решение и захотели присоединиться к своим старым вождям. Те из них, кто еще раньше стал сотрудничать со Спартаком, помогли добиться взаимовыгодного соглашения. Опытные марианские ветераны усиливают армию Спартака до уровня, позволяющего ему вступать в линейные сражения, а он ведет эту армию на север, на помощь Перперне. Эта версия позволяет объяснить не только мотивацию похода на север, но и внезапное качественное усиление армии Спартака незадолго до этого похода.

Вторая важная поправка относится к информации об эскадре Вария (или Мария, или Магия), которая, якобы, намеревалась высадиться в Италии. Авторы статьи в Википедии «Третья Митридатова война» прямо так и написали (на 06.02.2014): «Лукулл уничтожил вышедшую в Эгейское море понтийскую эскадру Марка Мария, которой было поручено высадиться в Италии и разжечь там гражданскую войну». Увы, нигде, ни в одном античном источнике домысла о десанте в Италию нет. Максимум, что могло входить в задачи этой эскадры, – беспокоить тылы Лукулла в Эгейском регионе, чтобы помочь беспрепятственному отступлению основной армии Митридата. Дело в том, все это происходит после колоссального поражения Митридата под Кизиком, которое существенно изменило прогнозы на исход войны. Моральный дух этого воинства – по сути, беженцев после разгрома, — вряд ли допускал какие-то амбициозные проекты. Лукуллу они сдались почти без боя. Долгое пребывание Спартака в Южной Италии вряд ли как то связано с ожиданием этой эскадры и имеет сугубо локальные причины.

Здесь нужно упомянуть о версии Аппиана, который считает, что после смерти Сертория в 73 г. до н.э. присланные им Митридату «военспецы» стали сознательно вредить ему и подавать неправильные советы. В частности, один из них виновен в поражении Митридата под Кизиком зимой 73/72 гг. до н.э. и, по сути, – в проигрыше всей войны.

«Люций же Магий, послуживший посредником между Серторием и Митридатом, теперь, когда Серторий был уже убран с дороги, стал тайно сноситься с Лукуллом и, получив от него обещание безопасности, стал советовать Митридату не обращать внимания, если римляне пойдут и станут лагерем, где им угодно. Он говорил, что два легиона, бывшие под начальством Фимбрии, хотят перейти на его, Митридата, сторону и тотчас соединиться с царем, так чего же ему стремиться к бою и кровопролитию, если он может без боя победить врагов. Ничего не подозревая, Митридат безрассудно согласился с его доводами и не помешал римлянам безопасно пройти через теснины и укрепить против него высокую гору. Владея ею, римляне могли безопасно подвозить с тылу продовольствие; что же касается Митридата, то они рассчитывали, что озером, горами и реками они отрежут его от всяких возможностей подвоза провианта по суше, разве только с трудом ему удастся кое-что получать: у него не было уже широких проходов, а атаковать Лукулла он уж не мог из-за недоступной позиции, завладеть которой он сам пренебрег. Так как приближалась зима, то следовало ожидать, что доставка по морю окажется затруднительной». (Аппиан, «Митридатовы войны», п. 72)

Кстати, этот отрывок позволяет хронологически связать между собой событийные ряды в отдаленных друг от друга регионах и поправить неточность, наличествующую в периохе книги Ливия. Из него ясно, что смерть Сертория предшествовала (как минимум на полгода) поражению Митридата под Кизиком. По-видимому, и смещение Сертория, и предательство марианцами Митридата, — это результат общего отрезвления в среде лидеров антисенатской оппозиции, которое привело к господству более умеренной политики и к попытке наладить компромисс с умеренной частью сулланской партии. Отказавшись от формулы «против Путина объединяться хоть с Дьяволом», римские нацдемы пришли к здравой идее о том, что Родину все-таки нужно беречь. Известно, что Перперна, захваченный Помпеем, выдал ему обширную переписку со своими тайными сторонниками в римском сенате. Значит, умеренные политики с обеих сторон, обеспокоенные ослаблением Рима, пытались найти компромисс. Со стороны марианцев частью этого компромисса могла быть замена «упертого» Сертория дипломатичным Перперной и отказ от поддержки Митридата. В свете этой информации нас не удивляет малая боеспособность прекрасной эскадры Вария: он ее, по-видимому, изначально собирался сдать Лукуллу.

Как оказалось впоследствии, умеренные крылья обеих партий сделали ставку на Помпея, как единого кандидата. Или же Помпей навязал им себя в таком качестве, имя на руках компрометирующую переписку Перперны (которую он, якобы, «сжег не читая», — т.е. избавил себя от необходимости ее обнародовать). Отсюда следует, что после устранения Перперны «куратором» Спартака стал Помпей (точнее, те марианцы, которые сделали ставку на Помпея). Учитывая дальнейшие действия Спартака, это предположение выглядит правдоподобно. Сначала Спартак стремительно вернулся на юг, устраняя саму возможность столкновения с Помпеем. Потом начал бороться с Крассом, соперником Помпея. При этом довольно долго применял оборонительную тактику, затягивая войну и ухудшая рейтинг Красса. Сковав Красса в Бруттии, на максимальном удалении от Рима, в то время как к Риму шествовал Помпей, Спартак начал с Крассом «войну нервов». Он провоцировал его либо ринуться в бой на невыгодной позиции, либо осрамиться в глазах римлян, оставив борьбу с повстанцами и вернувшись к Риму, чтобы нейтрализовать влияние Помпея. Не понятно, однако, почему Спартак оставил эту тактику и позволил себя разгромить. Вероятно, он осознал, что у Красса – железные нервы, и дальнейшее затягивание развязки приведет лишь к тому, что Помпей уладит свои дела в Риме, и тогда Спартак с его армией перестанет быть кому-либо нужным.

Не случайно и то, что на окончание «сидения в Бруттии» приходится известие о попытке переговоров Спартака с Крассом. Возможно, Спартак сделал вывод, что прежние кураторы решили его «слить», и вознамерился «сменить команду», объединившись с Крассом против Помпея. Необъяснимое ослабление армии Спартака в последнем сражении с Крассом тоже может объясняться разрывом отношений с марианцами. После соглашения верхушки оппозиционеров с Помпеем, бывшие «лепидовцы», то есть наиболее профессиональная часть бойцов, могли массово покинуть армию Спартака. Само направление последнего спартаковского броска – Капуя и Неаполь, — говорит о многом. Если исходить из гипотезы, рассмотренной в Главе 9, именно там могли обитать люди, стоявшие у истоков восстания. Спартак, осознав, что его «сливают», решил встретиться с кураторами лично и потолковать по-свойски.

Если же умерить полет фантазии и попытаться выделить из «хронологической» гипотезы более-менее обоснованное ядро, то у нас останется только очевидная корреляция между походом Спартака на север и деятельностью Перперны в Испании. И это гораздо более интересное «совпадение», чем излюбленная поп-историками связка Спартак-Серторий. Получается, что Спартаку по каким-то причинам было не все равно, кто именно управляет мятежниками в Испании: Серторий или Перперна. Почему-то при жизни Сертория он на север не спешил, а вот после перехода власти к Перперне вдруг заторопился. Это уже само по себе намекает на вовлеченность Спартака во внутриримскую политику. А также позволяет найти неплохое объяснение внезапному качественному усилению его армии перед походом на север. Если Спартак с конца 73 г. координировал свои действия с фракцией Лепида-Перперны, то логично предположить, его армия могла быть усилена той частью бойцов Лепида (опытных ветеранов гражданских войн), которые не ушли в Испанию вместе с Перперной в 77 г. до н.э. и затаились в Италии.

Впрочем, вдумчивый читатель может скептически отнестись к этому выводу, указав на то, что мобильников ни у Спартака, ни у Перперны с Митридатом не было. Не было также электронной почты, Твиттера и Фейсбука. Спартака от Перперны отделяло 2 тыс. км (по прямой), а ТВД Сертория и Митридата была разделены расстоянием 4-5 тыс. км, причем гонцу надо было дважды пересечь «линию фронта». Возможно, Спартак выступил в северный поход все-таки на помощь Серторию, просто информация о смерти последнего пришла, когда он уже добрался до границ Италии. Так же и в лагерь Митридата информация о смерти Сертория могла прийти уже после начала осады Кизика, и рассуждения о коварстве марианцев – просто фантазия Аппиана. Все наши тонкие хронологические сопоставления могут рассыпаться перед лицом того простого факта, что скорость распространения информации в те времена измерялась месяцами. По счастью, существует проект ORBIS, позволяющий в деталях рассчитать транспортные маршруты античного мира, исходя из реалий того времени (включая не только затрачиваемое время, но даже стоимость билета и доставки багажа).

Для морского маршрута Сагунт-Кизик, отражающего дистанцию между Серторием и Митридатом в середине 73 г. до н.э. (накануне осады Кизика), мы получаем 43 дня пути. Митридатовы пираты, плавающие у побережья Испании, узнав о таком громком событии, как смерть Сертория, вполне могли донести эту информацию до Малой Азии всего за полтора месяца.

a1ebf71fbece

Иллюстрация. Маршрут Сагунт—Кизик, рассчитанный с помощью ORBIS.

При посредстве тех же пиратов, до Спартака, находившегося в Южной Италии, информация о смерти Сертория могла долететь всего за две недели. Так что он явно не был слепым котенком, отправляясь в северный поход через несколько месяцев после этого события.

4fafc557d65b

Иллюстрация. Маршрут Сагунт—Вибо-Валентия, рассчитанный с помощью ORBIS.

И, наконец, Спартака и Митридата разделял примерно месяц пути. Зимой 72/71 г., когда Спартак отсиживался в Бруттии, а Митридат был оттеснен Лукуллом в глубинные районы своих владений, послание от одного к другому могло быть доставлено за 35 дней.

e5445f7f7598

Иллюстрация. Маршрут Вибо-Валентия—Котиора, рассчитанный с помощью ORBIS.

Впрочем, что касается популярной у поп-историков связки «Спартак-Митридат», то она относится целиком к области фантазий. Об этой гипотезе не упоминает ни один из античных историков, даже просто ради красного словца или черного пиара. Даже Аппиан, мыслящий вполне «конспирологически» и рассказывающий о взаимодействии Сертория с Митридатом, не допускал и мысли о том, что Митридат был хоть как-то связан со Спартаком. Об этом красноречиво свидетельствует следующий отрывок из его «Митридатовых войн»:

«109. Митридат, тем не менее, даже тогда носился с планом не ничтожным или соответствующим его несчастиям: он задумал, пройдя через область кельтов, с которыми он для этой цели давно уже заключил и поддерживал союз и дружбу, вместе с ними вторгнуться в Италию, надеясь, что многие в самой Италии присоединятся к нему из-за ненависти к римлянам; он знал, что так поступил и Ганнибал, воюя в Испании, и вследствие этого был особенно страшен римлянам; он знал, что и недавно почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком — гладиатором, человеком, не имевшим никакого значения».

Очевидно, Аппиан полностью исключает версию о каких-либо контактах Митридата со Спартаком и об участии Митридата в инспирации или поддержке восстания. Иначе он упомянул бы об этой версии именно в этом месте своей книги.

источник —>>>

продолжение —>>> (ДРЕВНИЙ РИМ ГЛАЗАМИ XXI ВЕКА ) Часть IV

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s