17.05.2015

Новый цифровой мир – их мир? Он скоро будет и нашим миром.

Стать #хэштегом

138057_original

Надпись на плакате:
«Правда в том,
что нам всем достаточно
одной пули,
чтобы стать
#хэштегом»

Город Фергюсон, США, 15 августа 2014 года. У меня нет сомнений, что этот самодельный плакат, который молодой мужчина держит в руках, написан абсолютно искренне. Наверное, поэтому короткий текст и получился таким сильным.
Но на меня он произвел совсем не то впечатление, которое намеревался вложить в него создатель. Хрупкость человеческой жизни? Беззащитность перед произволом властей, которая нас уравнивает? Готовность отстаивать свои гражданские права? Нет. Мимо. Всё мимо.
Меня смущает #хэштег.

Твоя смерть не важна. Твоя жизнь обладает еще меньшей значимостью. Итог твоего существования, универсальный знаменатель, единственная заметная для общества вещь – твоё имя, предваренное хэшем, разлетающееся по социальным сетям.

Хэштег, по сути, – это мем, максимально упрощенный и технически предназначенный для распространения во многих электронных сетевых сообществах. Хэштег – это идея. Для того, чтобы стать идеей, вопреки написанному на плакате, не всегда достаточно получить пулю. Даже если это пуля полицейского. Даже если ты был безоружен. Даже если ты – чернокожий подросток, а полицейский – белый.

Тем не менее, плакат хорошо отражает меняющуюся систему ценностей общества. Систему, в которой хэштеги становятся важнее людей. В которой широта распространения нового мема становится важнее конкретных решений по реальным проблемам. В которой ты сам распространяешь идею – если считаешь ее достойной. В которой твой голос что-то значит. Если найдутся те, кто его услышит.
Короче, мужчина на фото – весьма прогрессивных взглядов. В самом деле, набрать несколько десятков тысяч упоминаний в социальных сетях – это практически победа над смертью, так? Огромное количество людей, о которых ты даже не подозревал, узнают о тебе. Целый день, два, а то и (если очень повезет) пару недель ты станешь модной темой для острых электронных сообщений. Ты станешь чем-то большим, чем тем, кем был до превращения в хэштег.

Потом о тебе забудут.

Ты – мем. Технически предназначенный для распространения во многих социальных сетях. Твой жизненный цикл – несколько суток.

Но это всё мелочи, не стоит на них зацикливаться. Лучше рассматривать хэштег как уникальную возможность! Ты можешь быть простым парнем, сторонящимся неприятностей. Ты можешь шмальнуть с друзьями травы и ограбить магазинчик на районе. Случайно встреченный полицейский может изрешетить тебя. Это всё слишком заурядно – в США полиция при задержании расстреливает больше 400 человек каждый год… Но хэштег в корне изменяет всё дело! Хэштег – это победа не только над смертью, но и над жизнью. Тем людям, для которых жизнь М. Брауна что-то значила, не нужны хэштеги. #хэштег может повторять имя человека, но это лишь оболочка, имеющая мало смысла для тех, кому более дорог сам человек.

Оболочка, которую можно наполнить совсем иными смыслами.

Да, несмотря на кажущиеся связи, #хэштег деперсонифицирован. Каждый сам решает, дать ли ему жизнь. Хэштег принадлежит всем – и никому в отдельности. Хэштеги притягивают и оформляют имеющиеся в сообществе, но еще не формализованные установки, желания и идеи. Оболочка может стать следствием «выпущенной пули», но содержание мема задается исключительно когнитивным пространством социальной сети.
Другими словами: хэштег создает не «пуля», а общество. По своей, общества, мере актуальности и ценностной матрице. Если ты, по какому-то бесчисленному множеству критериев, не соответствуешь невысказанным запросам общества – тебе никогда не стать #хэштегом. Не поможет твоя невиновность. Не помогут страх и презрение, испытываемые к твоей расе. Не поможет произвол и беззаконие. Не поможет даже твоя смерть.

Смерть не важна.

Смерть не была таким уж важным событием еще в доинформационную эру. Тем более — сейчас, когда интенсивность информационного потока возросла на порядки. Сейчас, когда социальное сообщество говорит о чьей-либо смерти – оно просто обсуждает мем. #Хэштег.
Современный способ коммуникаций в общественной сфере, если отбросить технические усовершенствования, — это следующий виток спирали. Средства массовой информации, вертикальные каналы распространения господствовали, по историческим меркам, недолго – где-то сотню лет. До этого же существовал древний, как мир, путь – «из уст в уста», т.е. по сути тот же «peer-to-peer» («равного с равным»). Путь, который точно таким же образом формировал информационный фон, релевантный обществу. Точно так же создавал героев, которые в своей идейной ипостаси могли иметь очень мало общего с реально жившими людьми и реальными событиями.

Но кое-что изменилось за тот недолгий век доминирования СМИ. Пожалуй, важнее всего, что общество, в котором мы живем, успело переродиться в общество потребления. И пользователи социальных сетей, как одна из наиболее прогрессивных частей этого общества, проявляют эту черту наиболее активно. А прогрессивность их отражается в том, что потребляют они информацию.

Мемы как форма существования информации оказались не только хорошо приспособленными для потребления, но и, в силу возврата к горизонтальным принципам распространения, стали важным элементом информационной экосистемы сетевых сообществ. Хэштеги создаются виртуальным сообществом – чтобы им же и быть употребленными. Именно этим и объясняется их короткая жизнь. Будучи потребленным, хэштег теряет всякую ценность. Имя с закорючкой хэша становится одним из заурядных объектов, мало отличающихся от новой версии iOS или спортивного события. Объектов, которые Молох Сети каждый день пожирает — и предает забвению.

У горизонтальных коммуникаций есть еще одна особенность, отличающая их от «вертикальных» СМИ. Это гораздо более выраженная вариативность мемов, различность их трактовки разными группами внутри среды распространения. В предельно сжатый хэштег можно упаковать самые разные смыслы. И если есть большинство, для которого #хэштег – не более чем притягательное эмоциональное переживание, удовлетворяющее вездесущий сенсорный голод, то потребности других групп могут выходить за рамки модели «человека потребляющего». Никого не интересует, что убитый был человеком законопослушным и самую большую глупость совершил только в последние минуты перед смертью. #Хэштэг для них призывает крушить, грабить и жечь. Смысл, по сути обратный смыслу, который вкладывает «пассивное» большинство. Конфронтация вместо объединения. Беззаконие вместо уважения прав. Агрессия вместо терпимости. Это всего лишь отражение их ценностной матрицы, их сути. Они жили так до появления #хэштега – и #хэштег вряд ли их сильно изменил.
Зато он наверняка объединил их. И дал этим мощный импульс на осуществление своих подспудных желаний. Простых деструктивных желаний. Потому что чем более простым является запрос, тем легче вокруг него объединить социальную группу. И чем больше распространялся #хэштег по персональным аккаунтам, тем больший вес он имел, тем больше обосновывал правильность действий данной группы. Если ни жизнь, ни смерть по сравнению с хэштегом не имеют значения, разве может иметь значение закон?

Стать #хэштегом – это не только минута славы. Это еще и шанс собрать грозную силу. Общность. И не виртуальную, а вполне реальную.
Толпу.
Критическую массу.

Мы же с вами знаем способности толпы? Так сказать, соотношение созидательного и разрушительного потенциалов? Но толпа может просто разойтись, так и не реализовав свой потенциал.

А вот развитие событий после достижения критической массы безальтернативно.

Одной пули может быть достаточно, чтобы стать #хэштегом. Но есть и обратная сторона – одного #хэштега может быть достаточно для того, чтобы кто-то получил пулю. Один человек, десятки, сотни, тысячи… #MichaelBrown в этом плане еще не так плох – хэштег утащил за собой на тот свет пока только троих. Первый — Каджим Пауэлл — был застрелен полицейскими при обстоятельствах, очень похожих на те, что создали хэштег из М. Брауна. Через несколько дней после того, как было сделано фото с плакатом.

Новые #хэштеги оказались далеко не такими популярными. Пуля может уравнять итог жизни двоих людей – но не двух #хэштегов. Они существуют по своим законам; здесь смерти конкурируют с новой версией iOS и чемпионатом мира по футболу. И чаще проигрывают.

А когда выигрыш означает новые смерти – это точно можно считать выигрышем?..

Титаны эпохи

138439_original

Джаред Коэн.

33 года. Женат. Увлекается историей. Владеет арабским, маа и суахили.

В свои годы Джаред увидел больше стран, чем любой из нас. Некоторые из этих стран сегодня лишь немного доступнее, чем столетие назад. Джаред готов обратить это в свою пользу.
Для Джареда не существует государственных границ. По большому счету, он признает право существования далеко не за всеми государствами. И государствам лучше прислушиваться к его мнению.
Джаред знает, что государство – это всего лишь государство. У него есть более грозные силы. Ты. Я. Мы все. Дерзкий, воодушевляющий подход.
Джаред знает, как изменится наш мир в будущем. И он приложит все усилия, чтобы осуществить эти изменения. Джаред изменит нашу жизнь – и ни твоего, ни моего согласия он спрашивать не будет.

И всё-таки, кто такой Джаред Коэн?

Для ответа на этот вопрос придется, видимо, начать издалека. Джаред Коэн вырос в респектабельном Уэстоне, штат Коннектикут (небольшой городок, 96% населения – белые, медианный доход в четыре с лишним раза выше среднего американского). Парень из хорошей семьи. Его отец – врач, мать – художник-иллюстратор. Сам Джаред тоже писал неплохие картины. Отлично стоял на воротах школьной футбольной команды. Достаточно спокойный бэкграунд, не правда ли?
Но уже тогда Джареда не особо прельщали спокойствие и солидность Уэстона. Родители предпочитали проводить отпуск в местах, весьма нехарактерных для обычного американского туриста, — таких, как Марокко и Египет. И парень буквально влюбился в яркую экзотику африканского континента. Свою первую самостоятельную поездку – в Танзанию – Джаред совершил, еще будучи старшеклассником. Суахили он выучит немного позже – упросив семью нанять ему репетитора.

Потом было поступление в Стэнфорд – один из лучших университетов США (да и всего мира). Африка остается приоритетной темой. И следующие академические поездки — в общей сложности он посетил 21 страну — только подогревали его тягу к миру, мало напоминающему американское благополучие. Африка была, пожалуй, прекрасным местом для Джареда – открытая, волнующая и честная в своей простоте. Сам Коэн воспринимал происходящие с ним истории как «приключения». Не знаю, достаточно ли уместно это слово для описания реалий африканского континента – гражданских войн, беззакония и беспросветной нищеты…
Из этих поездок получится дипломная работа Коэна, посвященная международному аспекту геноцида 1994 года в Руанде. Позже на ее основе автор напишет свою первую книгу — «One Hundred Days of Silence: America and the Rwanda Genocide». Книга увидит свет в 2006, Джареду тогда было 25 лет. Глубина диплома была отмечена университетской премией Хайнса, но сам автор начал осознавать, что академические изыскания ему не так интересны, как интересно само общение с людьми. Да и в поездках, изначально планировавшихся как этнографические, на первый план выходят социальные и политические вопросы.

Между тем, под грохот рушащихся небоскребов круто меняла курс внешняя политика его страны. Коэн, один из самых перспективных студентов одного из первых вузов Штатов, да еще и со специализацией в политологии, получает стажировку в Госдепартаменте. И с этого самого момента неуёмное любопытство и энтузиазм молодого Джареда оказываются очень тесно, порой неожиданным образом переплетены с интересами его страны и его общества.

Внимание Госдепа в то время было почти целиком сосредоточено на Большом Ближнем Востоке. А для амбициозного Коэна наибольший интерес представляло самое сложное в политическом плане государство – Иран. Надо сказать, что Исламская Республика, разорвавшая дипломатические отношения с США более 20 лет назад, да еще и в условиях нового витка напряженности по поводу ядерной программы, меньше всего была настроена видеть у себя американского еврея, связанного с госаппаратом. Однако фантастическое упорство (и везение) Коэна сработали – и он летит в Тегеран.
Кrовавый rежим аятолл чуть было не срывает цель поездки – Джаред намеревался собрать материал для диссертации по иранскому обществу и американо-персидским отношениям путем интервьюирования местных диссидентов, чему местная «охранка» явно не обрадовалась. Однако Джаред с честью нашел выход из положения. В конце концов, мы же хорошо знаем по нашему опыту, что диссидентура совершенно нерепрезентативна по отношению к обществу в целом. И Коэн обращается к тому, чем он спонтанно занимался во время своих путешествий по Африке – поиск новых знакомых, обычных сверстников, и разговоры о том, что их волнует. Разве что на этот раз у такого общения были более конкретные мотивы, нежели простое любопытство и новые впечатления. Мало того, что этот подход оказался очень продуктивным – так Джаред еще и умудрялся совмещать приятное с полезным, превратив академическую командировку в Иран в командировку в Иран с блэкджеком и кокетками. Нельзя не отметить, что блэкджек, кокетки и самогон в суровых условиях Исламской Республики гораздо лучше подходят под определение «приключений».

Потом были поездки в Ливан, Сирию, Ирак, Афганистан, Пакистан и другие страны. Коэн старался увидеть изнутри жизнь молодежи Ближнего Востока, ее взгляды, устремления и заботы. Он хотел познать местное пёстрое, лоскутное сообщество как можно шире – от университетских профессоров до кочующих бедуинов, от завсегдатаев ночных клубов до боевиков Хезболлы и ФАТХа. Последнее, отметим, в силу национальной принадлежности Коэна требовало недюжинной смелости. Несмотря на то, что Джаред провел в этой культурной среде не так уж много времени, его открытость, наблюдательность и острый ум помогли получить уникальный опыт и глубокое понимание социума.

В сентябре 2006 Коэн, успевший к тому времени пройти стажировку еще и в Пентагоне, получает должность в Штабе по планированию политики при Госдепе США. Этот орган, занимающийся аналитикой и стратегическим планированием, часто называют «государственным think tank». Коэн оказался самым молодым экспертом за всю 60-летнюю историю Штаба. Он занимался темами, связанными с Ближним Востоком и экстремизмом. В первое время о результатах его работы слышно было мало – вероятно, сказалась работа над первой книгой и затем второй, «Children of Jihad», описывающей ряд его ближневосточных поездок. Возможно, всё это так и осталось бы запоздавшим на век «Grand Tour» с экзотическим окрасом…
…Если бы не масштабные протесты против FARC в Колумбии, прошедшие в феврале 2008 года. Особенностью демонстраций был не только их масштаб (оценки разнятся от нескольких сотен тысяч до миллионов участников), но и тот факт, что организованы они были в немалой степени при помощи Facebook. Коэн был буквально восхищен этими событиями. Несмотря на то, что ни Колумбия, ни гражданские протесты как таковые не относились к сфере его тогдашней компетенции, начальство дает ему добро на командировку в Южную Америку.
Именно тогда Джаред Коэн по-настоящему осознает колоссальный потенциал, который заключен в новых платформах социальных коммуникаций. Овладение технологиями влияния на миллионы людей из самых разных уголков земного шара в самой динамично развивающейся среде стало смелой идеей, завладевшей вниманием Коэна. И он начинает работу в этом направлении.

Результатом стал проект «Alliance of Youth Movements» — «Альянс за молодежные движения». Проект преследовал две цели. С одной стороны, в его рамках формировалась тактика действий активистов в киберпространстве. С другой, проект задавал идеологическую матрицу сетевых активистов и выстраивал необходимые связи между модераторами молодежных движений – тогда в первую очередь подразумевались западные негосударственные организации (НГО) – и «исполнителями» на местах.

Коэн отлично понимает важность молодежи в деле изменения политического ландшафта не слишком развитых государств. Он любит повторять, что более половины населения земного шара еще не достигли возраста 30 лет. В мусульманских обществах эта доля составляет 61%. Демография нового времени сталкивается с устройством традиционного общества. Молодежь в нём обладает невысоким социальным статусом, ей пренебрегают институты и масс-медиа. Вкупе с психологическими особенностями молодых людей это делает их прекрасным инструментом в борьбе за чью-нибудь идею. Добавим сюда открытость к новым технологиям, и мы получим идеальный объект приложения сил в интернет-эпоху.

После удачного старта Джаред решает значительно расширить новые идеи. «Альянс» уходит на второй план, зато успехи в последующем начинании позволят считать его одним из важнейших достижений Дж. Коэна. Речь идет о «21st Century statecraft».
«21st Century statecraft», или «Государственная политика в 21 веке» — это стратегия действий правительства в мире, неотъемлемой частью которого стали Интернет и цифровые устройства. Стратегия была поддержана главой Штаба по планированию политики Энн-Мари Слотер и активно принята госсекретарем Хиллари Клинтон. Джаред Коэн заложил основу «21st Century statecraft», определив основные направления и вызовы новой политики. Его роль в определении новой инициативы подчеркивает тот факт, что он оказался одним из немногих сотрудников Госдепа, оставшихся на своих постах с приходом нового секретаря Клинтон. В дальнейшем идеи «21st Century statecraft» были доработаны и оформлены Алеком Россом и Беном Скоттом.

Хотя концепция создавалась для США, ее главные положения справедливы для большинства современных правительств. Одним из важных постулатов является ориентированность на негосударственные институты в проведении политики, традиционно рассматриваемой как прерогатива государства. Уменьшение роли традиционного правительства видно достаточно отчетливо. В свою очередь, различные формы равноправного партнерства (с сообществами, некоммерческими организациями и корпоративным сектором) призваны повысить эффективность работы.
Стратегия задает функции правительства не столько как субъекта действий, сколько в качестве брокера, координирующего деятельность неправительственных агентов. Соответственно, это формирует сетевые государственные структуры в противоположность иерархическим (см., кстати, программную статью Э.-М. Слотер «Преимущество Америки»; в переводе опущен подзаголовок «Power in the Networked Century»).
В то же время концепция призывает отказаться от узкого традиционного подхода к средствам проведения государственной политики в пользу широкого набора инструментов, которые предлагают новые информационные технологии. Это позволяет достичь как большей гибкости, так и большего охвата объекта управления. Технологии сами по себе становятся проводниками ценностей и социальной модели страны-субъекта в менее развитых обществах.
Именно технологический аспект новой государственной политики Джаред Коэн считает ключевым. Власть коммуникационных технологий нового поколения на порядок сильнее, чем предыдущих медиа. И здесь у государства есть отличный шанс – оно обладает самыми большими ресурсами для того, чтобы изучить новые возможности и использовать их в своих интересах.

В более широком смысле «21st Century statecraft» означает новый этап развития политики «мягкой силы». «Мягкая сила» становится краеугольным элементом «жесткой» государственной политики. Культурная составляющая маргинализируется, и на первый план выходит технологическая экспансия коммуникационных платформ и инкорпорация в новые медиа. При этом «мягкость» подкрепляется гораздо более чёткой фокусировкой мнений – во многом за счет политической (и даже идеологической) тематики транслируемой информации.

Для Коэна новая парадигма означала не столько теоретизированные построения, сколько возможность направить свою кипучую энергию на построение реальных межгосударственных и межинституциональных связей, воплотить своё видение в конкретных шагах и конкретных результатах, фактически возглавить новый курс американской политики. Для этого Джаред Коэн придумал новую форму международного взаимодействия – «технологические делегации». Делегации состояли из топ-менеджеров технологических компаний, главным образом из Силиконовой долины, и представителей официального правительства США. С апреля 2009 по июнь 2010 он организовал целый ряд таких мероприятий: в Ираке, Мексике, Конго, Сирии, Колумбии и России. Я рад, что у моей страны в этом списке такие замечательные соседи; однако представьте, насколько убедительными были аргументы Коэна, чтобы собрать «больших дядек» ИТ-индустрии и закинуть их в эти «белые пятна» земного шара.
Потому что целью этих делегаций было решение исключительно социальных вопросов. Образование, наука, медицина, информационная среда, культура, преступность, благотворительность и т.п. Никакой очевидной коммерции или, упаси Боже, политики. «Мягкая сила», 21-ый век.

Однако активность Коэна, в том числе, видимо, и результативность его «технологических делегаций», была не по душе консервативно настроенной части политического истеблишмента Штатов. Очевидно, что по старым меркам Джаред уже безнадежно «перерос» свою официальную позицию советника в Штабе по планированию политики. Сам Коэн, вполне в духе стратегии  «21st Century statecraft», называл Штаб уже «think/do tank», т.е. «фабрикой мысли/действия». Несмотря на формальное принятие новых инициатив госсекретарем Клинтон, инерция (вкупе с разумной осторожностью) госаппарата сильно сковывали буйный энтузиазм Джареда Коэна.
У скептиков были свои доводы. В июне 2009 года Коэн засветился в первом крупном скандале. Во время разгорающихся беспорядков после выборов в Иране он упросил своего друга Джека Дорси, одного из директоров Твиттера, отложить запланированные технические работы и не приостанавливать функционирование сервиса. Скандал случился не из-за того, что инициатива Коэна как-то противоречила интересам Вашингтона в Иране или методам внешней политики США. Проблема была в том, что решение было принято самим Коэном, без каких-либо консультаций с начальством или ответственными департаментами. Проблема была в том, что Обама официально объявил о позиции невмешательства Америки в отношении этих выборов – и демарш Коэна сводил на нет весь официоз. Проблема была в том, что у США были определенные планы, стратегия действий в отношении Исламской Республики, и такие «вольности» могли их серьёзно попортить. Проблема была в том, что Коэн брал на себя слишком много. Он знал, что берет на себя слишком много. И ему это нравилось…

Джаред – плод своей эпохи. Его политические взгляды формировались в среде доминирующего неоконсерватизма, он работал в Госдепе над воплощением этих идей в жизнь, для него это было притягательной возможностью повлиять на наш мир. И с приходом Б. Обамы и Х. Клинтон дискурс внешней политики США едва ли сильно изменился. Наверное, самое значительное расхождение между неоконсерваторами и либеральными «ястребами» – лишь в том, что первые опираются на идеи государственности, а вторые благоволят негосударственным и надгосударственным субъектам. Естественно, Коэну последний вариант должен нравиться гораздо больше. Хотя бы в силу его личного мировоззрения.

Если отвлечься, этот вектор политики Соединенных Штатов, эта устремленность вовне в конечном счете приведет к тому, что серьезные проблемы окажутся незамеченными внутри страны. Возможно, это будет стоить США международного лидерства. А может быть, эта ставка на глобализацию сыграет и сделает понятие «международного лидера» лишенным особого смысла…

Летом 2010 года Дж. Коэн решает, что настало время для дальнейшего шага в осуществлении созданной им концепции новых средств политики. Как обычно, действовать должен он сам – кто же еще? Только в этом случае «  следующий шаг» означал уход Джареда из Госдепартамента. Один из создателей «Государственной политики в 21 веке» покидал государственный пост – чтобы иметь больше свободы для ее реализации.
На правительственном фронте за стратегию остался отвечать Алек Росс – плотно сотрудничавший с Джаредом в организации «технологических делегаций». Взяв за основу «делегации» и «Альянс за молодежные движения», он создал новый формат миссионерской деятельности – TechCamps. Эти мероприятия характеризовались более конкретизированной тематикой и скромным составом иностранных «гостей», что дало возможность поставить «ТехКэмпы» на поток (тут «Суть Времени» разоблачает козни империалистов). Сам же «Альянс» потерял актуальность (возможно, в связи с компрометацией в событиях египетского переворота 2011).

А для Джареда новым местом приложения сил стал… Google. Вот они, неожиданные плоды «технологических делегаций»: Эрик Шмидт зажегся идеями Коэна, и «нетрадиционные институты политики» из идеи стали реальностью.

Возможно, для вас Google – это лишь удобный инструмент для поиска информации. Ну еще весомый игрок на рынке операционных систем. Но отдадим должное Эрику Шмидту: он смотрит в будущее. И в будущем Google – это не просто корпорация с прибылями и убытками, биржевым тикером и десятком тысяч инженеров на зарплате. Это не так важно. Важно, что в будущем Google будет менять мир.
И архитектором этих изменений будет Джаред Коэн.
Свой новый проект – Google Ideas – Коэн теперь уже с полным правом может называть «фабрикой мысли/действия». Джаред довольно заявляет, что в новой организации он будет работать ровно над теми же проблемами, над которыми работал в Госдепартаменте. Сфера интересов подчеркнуто неконвенциальна: вопросы государственной политики, «несостоявшиеся государства», радикализация, терроризм, преступные сообщества. Повестка, характерная для неправительственных организаций – и не имеющая ничего общего с «традиционными» корпоративными интересами. Но один аспект – то самое «действие» в определении – ставит его совершенно в иное положение даже в сравнении с имеющимися институтами.

Джаред объясняет, что Google Ideas не пытается своими силами решить определенные проблемы (разумно – для этого нужен совсем иной масштаб ресурсов). Вместо этого проект нацелен на создание технологий, способных «доказать ту или иную концептуальную возможность». Такой осторожный, «отстраненный» подход сочетает в себе активную работу по созданию инструментов «новой политики», в противоположность аналитической/синтетической и коммуникационной функциям традиционных НГО, и в то же время не создает лишних помех работе профильных государственных субъектов.
Тематика крупных саммитов, проведенных Google Ideas, — если смотреть на вопросы более глубоко – оказывается исключительно важной для будущего развития технологий «непрямого управления». Первый саммит SAVE 2011 собрал несколько десятков человек, которых объединяла одна черта: в прошлом они были членами радикальных группировок. Бывшие исламисты, повстанцы-революционеры, расисты, гангстеры и т.п. – обсуждали вопрос: как оградить молодежь от попадания под влияние экстремистов. Но за фасадом этих начинаний стоит более общая идея. Это задача управления ценностной ориентацией молодежи, создание всепроникающих средств, которые смогут достичь даже самых убогих уголков планеты (без интернета тут не обойтись, понятно), формирование самодостаточной среды, перехватывающей личности у традиционного окружения. Коэну очень нужна пассионарная молодежь. К сожалению или к счастью, задача эта в современных условиях невыполнима. Но все еще впереди.

Вообще, интерес и даже какая-то тяга Коэна к радикалам легко объясняется особенностями его характера. Джаред по духу гораздо ближе к этим экстремистам, чем может поначалу показаться. Случись ему родиться не в зажиточной американской субурбии, а где-нибудь на пыльных задворках арабского мира – и харизматичный, амбициозный, проницательный и в то же время бесстрашный парень сейчас возглавлял бы мощный отряд боевиков-фундаменталистов.
Если, конечно, он бы не был убит на пути к этому…

Следующий саммит, INFO 2012, был посвящен средствам борьбы с преступными сообществами. Борьбы, естественно, ведущейся автономно от государственных правоохранительных институтов. Опять же, если отвлечься от внешних благообразных формулировок, речь идет о поиске методов противодействия сетевым организациям – поскольку с организационной точки зрения между наркоторговцами и каким-нибудь «GREENPEACE» различия не такие уж и большие. Расширение доступного арсенала с помощью распределенных механизмов; кибер-герилья против децентрализованных структур – едва ли можно представить более серьезное и более актуальное направление.

Впрочем, несмотря на масштабные устремления, публично представленные результаты работы Google Ideas – те самые конкретные технологии – выглядят более чем скромно. Да и в наличии непубличных достижений приходится сомневаться. Возможно, что традиционный коммуникационный аспект работы института оказался более значимым, чем инструментальный. Честно говоря, у меня сложилось ощущение, что после SAVE 2011 Дж. Коэн несколько охладел к своему новому проекту – однако он и не собирался ограничиваться этими рамками. Это означает, что у Джареда были более интересные занятия…

…Которые, к сожалению, не могут порадовать особой публичностью. Единственным, кто  упоминал про активное участие Дж. Коэна в египетской революции 2011 «по горячим следам», был Константин Черемных. Через год англоязычный “al-Akhbar” подтвердил, что шлем из фольги – не всегда удачный повод для шуток, раскопав релевантную переписку в WikiLeaks. Впрочем, утечки дают лишь богатую пищу для домыслов. Во тьме, окутывающей эти события, нам остается только отмечать странные детали и задавать риторические вопросы.
Например, как именно нашли друг друга революционеры из «Движения 6 апреля», «Партии Демократического Фронта» и PR-директор ближневосточного отделения Google Ваэль Хоним, по совместительству являвшийся куратором протестов оппозиции? Участие лидеров «Движения 6 апреля» в саммите ««Альянса за молодежные движения» — факт, который никто не отрицает. Другой постоянный участник саммитов, Маджид Наваз, активно поддерживал «6 апреля» во время переворота. Наконец, одна из основателей «Движения 6 апреля» Эсра Абдель Фатах была лично знакома с Ваэлем Хонимом. Был ли у Хонима доступ к «специфическим» материалам саммитов «Альянса», и если был, каким образом он его получил? Знание Хонимом технологий объясняло бы высокую эффективность подготовки начальной фазы восстания – поскольку одной профессиональной компетенции PR-директора в таких «деликатных» материях могло и не хватить.
Или возьмем упорную «близорукость» компании Google в отношении политической активности своего служащего. Некоторые назовут Ваэля Хонима пассионарием, но обратной стороной этого являются весьма заметные э… эксцессы. Хоним настолько посвятил себя борьбе с «кровавым тираном» Мубараком, что его жена собиралась уйти от него – потому что ни на жену, ни на детей у Ваэля времени уже не оставалось. Сомнительно, что на рабочем месте Хоним хладнокровно разыгрывал из себя Штирлица. И когда PR-директор собрался в Египет, его коллеги должны были хорошо представлять, зачем он туда направляется. Да что там, лучший друг Ваэля, которому он наказал действовать в случае собственной пропажи, тоже работал в Google!
Ну и самые распоследние сомнения в роли Хонима должны были бесследно развеяться после его встречи с Джаредом Коэном. Тем не менее, уже после ареста Хонима Google, поднимая «бучу», ни словом не обмолвился о политической подоплеке. Казалось бы – такой шикарный случай прижать Мубарака и на весь мир раструбить о «жестоких репрессиях»! И вряд ли они могли подставить Хонима – парень явно не был похож на агента 007, и египетские спецслужбы уже должны были выпытать из «фэйсбук-революционера» всё, что им требовалось… Но, очевидно, Google знал, и знает больше, чем мы сейчас – и он не торопится делиться этим знанием.

Сама встреча Коэна и Хонима, безусловно, заслуживает пристального внимания. Как Джаред в свой первый же день нахождения в Египте находит ключевую фигуру в организации восстания? Сам факт нахождения Ваэля Хонима на своей родине не был секретом, но почему Коэн вместо кого-то из многочисленных сотрудников Google, работающих в Египте, выбрал человека, который год прожил в ОАЭ и поэтому, по идее, вряд ли ухватившего суть стремительных событий на Тахрире? Еще более сомнительным выглядит поведение самого Хонима. В ночь на «Пятницу Гнева», 28 января – критическую дату для дальнейшей эскалации протестов – он решает вместо штурмовой онлайн-подготовки потратить время на посиделки в ресторане с каким-то влиятельным американцем. И это при том, что до этого Хоним якобы буквально «послал» представителей одной международной НГО, предложивших свою помощь. Мол, мы и без «руки Вашингтона» прекрасно обойдемся…
Однако важнее всего может быть то, о чем именно говорили в этот вечер Коэн и Хоним. Конечно, PR-директор прибыл в страну буквально на днях, но исключать вероятность прослушки того разговора египетскими спецслужбами не стоит. Более того, если спецслужбы хоть как-то контролировали контакты Хонима, они знали о его предстоящем рандеву с американцем. И, конечно, чекисты знали, кто такой Коэн – так, 24 января, за день до начала беспорядков в Египте, Foreign Affairsопубликовало весомое интервью, в котором Джаред с большим знанием дела рассказывает про механику тунисской «Жасминовой революции». Трудно представить более важную с точки зрения спецслужб встречу – а значит, особисты должны были предпринять всё возможное для того, чтобы подслушать беседу двух сотрудников Google. В таком случае добытые сведения хорошо объясняют быстрый арест Хонима сразу после встречи.

Самый заметный и неудобный, хоть и неоднозначный аргумент – упрямое молчание обоих участников того ужина. Если бы не WikiLeaks, история осталась бы внутри узкого круга высокопоставленных функционеров Google – откуда, вероятнее всего, и выцепил ее Stratfor. Впрочем, такое нежелание огласки может означать, что в дело были вовлечены ребята из Госдепартамента США – то есть одним Гуглом дело не ограничилось.
Вице-президент Stratfor по вопросам контр-терроризма (в какой-то степени коллега Коэна) Фред Бёртон задался тем же вопросом. Однако его источники не располагают конкретикой и говорят лишь о собственных «ощущениях» и «подозрениях» в том, что активность Дж. Коэна координируется некоей группой из Белого Дома. В письме, написанном, скорее всего, Марти Левом, директором Google по безопасности, видна растерянность, непонимание и тревога. Лева пугают все эти революционные дела, борьба с диктаторами и радикальная политизация корпорации. Лев – человек с устаревшим складом ума, не способный осознать великую миссию Google в нашем светлом будущем…

Впрочем, многие топ-менеджеры компании тогда разделяли его консервативные взгляды. Коэну запретили планировавшуюся поездку в ОАЭ, Азербайджан, Иран и Турцию и вообще порекомендовали «не высовываться». Вскоре случились известные события в Ливии, затем в Сирии – и политическим элитам США пришлось пересматривать свои представления о «прогрессивных» твиттерных революциях. Что-то, надо полагать, усвоили и в странах с автократиями. Как бы там ни было, об участии Джареда Коэна в серьёзных политических событиях мы больше не слышали.
И вряд ли оно было необходимым. Кому, как не Коэну, знать, что в нынешнюю эпоху знания и технологии – гораздо более сильный инструмент, чем личное действие. И эти знания стоят того, чтобы поговорить о них отдельно…

Их мир

Пожалуй, мы достаточно рассказали о Джареде Коэне. И теперь он, в свою очередь, может сам рассказать кое-что — о нас. О нас, гражданах Сети, виртуального мира, которому вполне по силам подчинить себе реальность.
Свои знания и догадки Коэн решил проверить на практике – с 2011 года он объездил еще более 40 стран, по большей части «третьего мира» — и оформить в виде книги. Верным компаньоном в путешествиях и соавтором стал председатель совета директоров Google Эрик Шмидт.Результатом стал «Новый цифровой мир» (переведен на русский) – фундаментальный труд, весьма широко, последовательно и обстоятельно описывающий новые реалии информационной эпохи для социума и политики. Так, как их видит передовая американская элита. Новый цифровой мир – это их мир. Авторы рисуют реалии, в которых нам всем придется жить, и их откровенность вкупе с остротой ума дают немало пищи для размышлений.
Книга построена на выделении проблем, возникающих с приходом новых технологий. И самая главная, наиболее общая проблема, которую формулируют авторы – это выход в Интернет новых 5 миллиардов человек. Тех самых, которые составляют 70% населения земного шара. Тех самых, доходы которых в 20 раз меньше, чем у «золотого» и «серебряного» миллиардов.Проблема? Да, но это не новая проблема. С самого момента зарождения Интернет последовательно включал в себя всё более и более обширные общности, от военных штабистов к студентам технологических вузов, к зажиточной молодежи, и в конечном итоге к интеграции подавляющей части слоев общества. Важно, что экспансия Интернета сопровождалась тектоническими изменениями в культуре Сети. Сеть «гиков»-технарей образца середины 90-ых совершенно непохожа на нынешнее онлайн-пространство, и дело тут не в технологических платформах, но в первую очередь в принятых социальных моделях и нормах. Да, та «олд-скульная атмосфера» еще сохранилась в отдельных «дремучих» уголках, как реликт той эпохи, она оставила современности какое-то количество мемов, но в общем потеряла всякую актуальность.
Сегодняшний интернет является достаточно полным отражением обществ, в которых уровень жизни позволяет широкое проникновение цифровых технологий. Интернет долгое время формировался в странах западной цивилизации, что обуславливает доминирующую культурную среду Сети. Но с каждым новым пользователем-носителем иного культурного кода Сеть мутирует, по крупице синтезируя свою новую общую идентичность. И число таких «чужих» пользователей будет расти. И расти. И расти. Сейчас языковые барьеры являются естественными границами, формирующими относительно устойчивые домены в Сети. Но в будущем, уверены авторы, с развитием технологий автоматического перевода эти границы будут постепенно терять свое значение. Даже без учета этого фактора, скажем, для англоязычного сектора Интернета прогресс онлайн-технологий в такой стране, как Индия, с ее населением 1,3 млрд. человек и английским в роли lingua franca, будет означать постепенное размытие существующего культурного «ядра».Базовые характеристики Интернета как открытой среды и как неиерархической («демократической») самоуправляемой системы предопределяют траекторию его развития. Пресловутые «демократические ценности», которые, восхищается Коэн, несет Интернет, могут в конечном итоге вылиться в утрату ведущей роли западной культуры в киберпространстве, и более того, в утрату самостоятельной роли западной культуры под давлением сетевой глобализации.Однако в пространстве идей количество не трансформируется автоматически в качество. И здесь Запад видит свой шанс. 5 миллиардов новых людей в Сети – это проблема, но это одновременно и гигантские возможности! Это уникальная возможность для переформатирования 5 миллиардов человек при помощи ранее недоступных средств, внедрения нужных ценностей в поистине глобальном масштабе и активного участия в определении характера нового цифрового мира. Исход этих усилий сегодня никто не может предугадать, но изменения неотвратимы, и те, кто отрицает их, обречены на бесславный конец…

Вообще сосредоточенность авторов именно на странах «третьего мира» иной раз вызывает удивление. Конечно, здесь чувствуется большее влияние Джареда Коэна, но всё-таки для столь масштабной книги это выглядит как-то… Мы можем попытаться оправдать авторов тем, что для развивающихся государств «цифровой мир» является более «новым». Но уже следующий аргумент – что новые технологии гораздо сильнее повлияют на менее развитые общества, чем на «золотой миллиард» — требует обоснований, коими Коэн и Шмидт себя не утруждают. В итоге описание «нового мира» для развитых государств получилось каким-то «беззубым». Ну, вопрос безопасности персональных данных. Что в не меньшей степени касается и бедных стран. Тема Эрика Шмидта, по большей части, и писал он без огонька. Ну, боевые человекоподобные роботы. И всё. Несерьезно, Эрик.

Хорошо, но что так притягивает авторов в слаборазвитых странах? Зачем понадобились эти тысячи километров путешествий по самым убогим уголкам нашей планеты? Авторам не очень хочется отвечать прямо на этот вопрос. «Чтобы понять трудности, с которыми сталкиваются эти люди»? Да, но это только часть ответа. «Чтобы увидеть, как технологии влияют на автократии и на насилие в обществе»? Уже лучше, но опять же не исчерпывающе. В одной из лекций Джаред формулирует гораздо более откровенный вариант: «чтобы посмотреть, как технологии разрушают (англ. “disrupt”) общества».
И это критически важные знания. Поскольку современные коммуникационные технологии являются мощнейшим инструментом по интенсивной модификации социума. Изменения буквально взрывообразны – что на практике означает быстрый успех в сломе традиционных социальных норм и отсутствие времени на «вызревание» новых собственных, оригинальных структур.
Тем более, инкорпорация в имеющиеся системы и заимствование  являются гораздо более лёгкими и органичными путями. Наиболее сильная, доминирующая культура имеет самые большие шансы задать точки сборки для мутирующих обществ. По сути, мы являемся свидетелями нового этапа колонизации. Раньше слаборазвитые социальные структуры разрушались при помощи кремневых ружей, чугунных пушек и ковровых бомбардировок. Сейчас они разрушаются с помощью Фейсбука и Твиттера. Это, ребята, называется «прогресс».

Экспансия социальных технологий – это наиболее совершенный тип роста системы-метрополии с точки зрения таких признаков, как универсальность, лёгкость и малозатратность внедрения, и стойкость привнесенных изменений. Однако, как и полагается в случае любой технологической экспансии, возможности по управлению этим процессом довольно ограничены. Коммуникационные технологии, в силу своей природы, являются более доступными инструментами, но и здесь единственно эффективные методы – это непрямое управление. Методы, на порядки более сложные, чем традиционные, и крайне слабо проработанные на сегодняшний день, что часто выливается в малопредсказуемые результаты. Но наиболее совершенный тип роста социальной системы вполне закономерно требует и наиболее продвинутых методов управления.
В то же время, чем сложнее организационные техники и структуры, тем они менее стабильны. Особенно в условиях быстрого слома «традиционных» систем, являющихся во многом «базовыми» для общества, претерпевающего трансформации. И тогда ковровые бомбардировки вновь приобретают актуальность. До чугунных пушек и кремневых ружей дело, правда, не доходит – спасибо глобализации, вокруг всегда находится достаточно желающих снабжать конфликтующие стороны более-менее современным вооружением.

Новый, «кибернетический» этап наиболее ярко иллюстрирует перевод процесса неоколонизации из плоскости межнациональной борьбы в плоскость внутренних проблем. Такая «локализация» существенно уменьшает заметность процессов для внешних наблюдателей, что становится всё более важным в условиях параллельного роста информационной открытости развивающихся стран. Причем рост открытости может и не означать какой-то обязательный рост актуальности проблем этих стран с точки зрения международного сообщества. Расширение информационных потоков может вылиться в снижение значимости каждого отдельного вопроса, вплоть до порога чувствительности общества/социальной группы-реципиента информации. Более того, такая «перегрузка» объёмами информации из внешнего окружения может повлечь за собой органическую выработку обществом «фильтров», концентрирующих внимание социума на внутренних вопросах и отсекающих внешние вопросы как малоинтересные. Открытость Сети может парадоксальным образом привести к большей закрытости – но лишь потому, что стремительная экспансия информационных технологий может несколько опережать своё время. Откаты назад – обычное явление для процесса развития.

Рост информационных потоков делает всё более важным вопрос их структурирования. В досетевую эпоху эту роль выполняли традиционные СМИ. Сейчас этот вид медиа считается «морально устаревшим» — при том, что необходимость в верификации, актуализации и обработке информации только растет. Я скептически отношусь к возможностям горизонтальных (peer-to-peer) систем в этой сфере; практика показывает, что сети сильно проигрывают вертикальным структурам в скорости и качестве работы с информацией. Однако это тема, достойная отдельного рассмотрения. Здесь же только отметим, что данные свойства сетевых систем делают их не менее, а более уязвимыми для непрямых методов внешнего управления.

Возвращаясь к «локализации» социальных потрясений, мы можем говорить об еще одном её свойстве: уходе от этической окраски происходящих событий. Почему это важно? Всё упирается в  специфику восприятия информации человеком. Наши, человеческие, возможности по усвоению входящих данных, честно говоря, сильно ограничены, а преимущественно горизонтальные коммуникации еще более сужают это пространство. Мы, люди, предпочитаем информацию, упакованную в довольно специфическую оболочку. В искусстве принято называть эту оболочку «драмой». Нам нужна простая и понятная расстановка действующих субъектов. Нам нужны точки встраивания в уже имеющийся, «свой» контекст. Для подавления этих условий достаточно и одной «локализации». Но нам также нужна и мощная архетипика. Нам нужен объект для сопереживания. И здесь стереотип «агрессор – жертва» находится вне конкуренции, работая сверхубедительно и надежно, как стальной лом. В старых условиях применение силы во внешней политике неминуемо вызывало  соответствующие ассоциации, с формированием резко негативного отношения к политическим субъектам-обидчикам, от личностей президентов и военачальников до национальных государств в целом. В ответ приходилось запускать мощные пропагандистские кампании, эффект от которых был ограниченным.
Сейчас есть возможность превратить традиционную «черно-белую» схему конфликта в этические «сумерки». Сейчас есть возможность представить стороны «во всей красе» — со всеми неоднозначностями, противоречивостями и просто отталкивающими подробностями. Джаред Коэн восторженно говорит о многократно возросшей информированности в отношении текущих событий – он, видимо, не понимает, что люди к ней просто не готовы. Большинству она, информированность, вообще-то не нужна.

Нужна драма. Джона Сакс — человек, который кое-что понимает в специфике человеческих сетевых коммуникаций — выделяет такие ключевые моменты правильного построения нарратива, как наличие ценностей и морали. Из шести предлагаемых им видов ценностей четыре – «цельность», «справедливость», «простота», «истина» — несовместимы с новой коммуникационной моделью. Чтобы быть воспринятой аудиторией, информация должна быть структурирована со стратегических позиций. А также возбуждать интерес реципиента. Но в «сумеречной зоне» этого добиться не так просто.
В то же время «сумеречная зона» даёт гораздо больше гибкости для интерпретации событий. Пропагандистские кампании прошлого, по сути, меняются не так уж сильно – разве что способ распространения изменяется с централизованно-директивного на горизонтальный и добровольный. Соответственно, принятие решений осуществляется распределённо, что требует большой степени сплоченности социальной группы. Здесь традиционные СМИ могут вновь претендовать на ведущие роли, противопоставляя оглушающему информационному шуму и этическим «сумеркам» притягательный, стратегически сконструированный продукт потребления. Кроме того, важной будет способность СМИ синтезировать общую идентичность социума, а также встраивать в этот контур представителей новых типов медиа.

Впрочем, в «Новом цифровом мире» авторы предпочитают говорить о более «осязаемых» изменениях в политической системе условно зависимых стран. Здесь мы вполне ожидаемо увидим эрозию существующих, «реальных», политических институтов. Роль личности в политике интернет-эпохи стремится к нулю. Сетевая культура не может породить лидера – только модератора. «Лидеры» нового образца полностью зависимы от среды, породившей их, что зачастую делает их попросту беспомощными. Настоящие лидеры не рождаются в одночасье, они «зреют», набирают соответствующий опыт и навыки. Естественно, в стремительном темпе «цифрового мира» это является непозволительной роскошью. Проблема в том, что вызовы реального мира объективно требуют сильных лидеров. Сеть довольно посредственно справляется с задачами, где необходим конструктив или творческий подход.

Но, помимо реального мира, существует еще и виртуальный, на который авторы возлагают большие надежды. Виртуальные конструкции в виртуальном мире являются, гм, более жизнеспособными, да и издержки на их создание не сопоставимы с издержками на настоящие институты. Человеческое же восприятие не делает особых различий, смешивая объекты двух  миров и легко перенося увиденное в виртуальном пространстве в реальный мир. Соответственно, создание квазигосударственных («непризнанных») политических субъектов эффективнее всего начинать именно в онлайн-среде, с минимальными затратами получая внимание общества и некое подобие легитимности. Киберпространство же будет служить и защитой от репрессивных действий со стороны «настоящего» государства – под предлогом «свободы слова» и «свободы Интернета».
Онлайновые планы, программы и структуры должны стать матрицей для построения нарождающейся политической системы страны в реальном мире. Безусловно, такой подход открывает немалые возможности для тех, кто станет архитекторами этих систем. Учитывая, что на сегодняшний день организационные интернет-технологии такого уровня находятся в зачаточном состоянии, с трудом верится, что «третьи страны» смогут справиться с этой задачей без помощи извне.

Некоторые «форматы» этой «помощи», предлагаемые авторами, без преувеличения можно назвать весьма смелыми. Так, Коэну и Шмидту очень нравится концепция глобализированных судебных органов. Естественно, функционирующих в интернет-среде и оперирующих цифровыми свидетельствами. Ведь при нынешнем уровне развития технологий каждый может запечатлеть на свой девайс преступления какого-нибудь кровавого режима (жаль, по поводу украденного соседом мешка картошки по-прежнему придется обращаться в местные оффлайн-суды), а самый гуманный, справедливый и продвинутый суд в мире, беспристрастно отсмотрев материал на Youtube, вынесет свой суровый приговор. Вот оно – изящнейшее решение проблемы «некачественных» институтов! Надо лишь отдать институты (судебную ветвь власти в данном случае) на аутсорсинг глобальным организациям.
Еще одним предложением является создание глобального органа, который занимался бы сбором и подтверждением информации на местах событий (в «горячих точках», прежде всего). Да-да, я тоже сразу вспомнил Министерство Правды. О степени обязательности «глобализированной» позиции авторы не распространяются…

Джаред и Эрик с энтузиазмом относятся к выборам органов власти через интернет. Что ж, трудно придумать более удобный способ капитализовать преимущество Запада в коммуникационной сфере. А подлинным апофеозом аутсорсинга государственных институтов является идея «правительств в изгнании». По мнению авторов, современные интернет-технологии позволяют чиновникам работать и удалённо. В самом деле, почему бы не управлять каким-нибудь Конго откуда-нибудь из Вашингтона? Правда, мне не понятно, зачем нужны «прокладки» в виде «правительств». Видимо, это дань каким-то дипломатическим традициям… Виртуальные правительства могут сносно управлять онлайн-государствами, но насколько такое влияние будет простираться за пределы интернет-среды – для меня пока большой вопрос.

Кстати, мы как-то упустили момент собственно «изгнания» некоего правительства. А ведь тема насильственного свержения власти (в отличие от темы ненасильственной технологической экспансии) в бурную Интернет-эпоху раскрывается авторами без всяких недомолвок! А разве можно было ожидать другое от Джареда – парня с пламенным сердцем и горящими глазами? Джаред требует от нас принять революцию – ведь она стала, цитата, «важным компонентом политического развития человечества, центральным элементом нашего понимания гражданства и социальных контрактов». Это сильно. Это внушает благоговейный трепет. Так говорил бы Заратустра – если бы окончил Стэнфорд по направлению политологии…

Термин «интернет-революция» сегодня уже звучит привычно. Но мы пока еще не осознаем в полной мере, что приставка «интернет» характеризует бесповоротную глобализацию внутренних конфликтов. В значении, сильно отличающемся от «мировой революции» сторонников Л. Троцкого.
«В будущем, — гласит книга, — на Земле сложится самое активное, открытое и глобализированное гражданское общество». Революции больше не рассматриваются как сугубо внутренняя проблема, а активность внешних сил не вызывает отторжение общества, переживающего кризис. В новую эпоху участники конфликта на всех уровнях апеллируют к внешним политическим субъектам и стремятся получить поддержку социальных групп, находящихся за пределами страны. Это стремление парадоксальным образом сосуществует рядом с упомянутой выше «локализацией», уходом стран-лидеров от прямых способов вмешательства в дела нео-колоний. Такие разнонаправленные тенденции делают критически важной роль медиа-среды, как традиционных СМИ, так и технологий сетевой коммуникации.
Глобализация делает возможным и массовое участие в переворотах людей, которые по старым мерками считались бы «чужими» для кризисного общества. В первую очередь в кибер-пространстве, но и «на местах» задачи привлечения и координации внешних участников сильно облегчаются. Джаред Коэн хорошо усвоил уроки революции в Египте. Из трёх администраторов фэйсбук-группы «Мы все – Халед Саид», которая сыграла ключевую роль в координации восстания, двое работали весьма далеко от египетских границ. Уже знакомый нам Ваэль Хоним большую часть подготовки осуществил, находясь в Дубаи. После его ареста дело продолжила Надин Вахаб – из Вашингтона.

Авторы уверены, что скоро образуются опытные команды интернет-революционеров, сплоченные, обладающие эффективной структурой и вооруженные соответствующими технологиями по идейной борьбе – коммуникационными, организационными, социопсихологическими. В отличие от сегодняшних активистов, во многом участвующих в событиях спонтанно, они полностью посвятят себя «революционному делу», ведя мониторинг потенциальных конфликтов в глобальном масштабе, стратегически планируя кампании и стремясь к последовательности своих интересов на всех нестабильных территориях. Эти люди «будут участвовать в непрерывных (sic! — Giovanni) онлайн-акциях протеста, фактически постоянно поддерживая состояние революционного напряжения».

Мощная, организованная внешняя поддержка во многих случаях будет гораздо более влиятельным субъектом, чем местные, «аутентичные» группы, являющиеся малограмотными в вопросах революционных технологий. Против местных «непрофессионалов» будет играть и их разобщенность. Вообще интернет-революция, как и революции «прошлых поколений», в первую очередь ведет к хаотизации общества и, соответственно, к его ослаблению по отношению к внешним силам. Хаотизация и взрывной характер политических процессов означают незрелость структур восставших и слабую глубину проработки самостоятельных решений. Нельзя сказать, что это развитие событий как-то отталкивает авторов; в ином контексте мы встречаем весьма примечательную цитату: «Такое поведение толпы может привести к хаосу, но это не значит, что стоит отказаться от попыток обуздать его и направить в правильное русло».

В отсутствие сильных лидеров, в отсутствие ясности и предсказуемости будущей ситуации, в условиях деградации общественных связей и роста взаимного недоверия вновь возникшие структуры неизбежно становятся уязвимыми для внешнего управления. Страны-технологические лидеры, владея организационным оружием, будут иметь намного большее влияние на восставших – поскольку этим инструментом революционеры никак не смогут завладеть внутри своей страны (в отличие от «традиционного» вооружения, средств коммуникаций – телестудий, радиовышек, типографий, и пр.). Даже такая базовая задача, как достоверная оценка степени поддержки протестов и готовности сторонников выйти из киберпространства на улицы, может быть осуществлена только силами «продвинутых» стран. Не меньшую важность имеют разработка и текущая корректировка онлайн-кампаний, внедрение различных тактик, противодействие спецслужбам, техническая поддержка и т.д.

Тема лидеров в условиях революционной нестабильности приобретает особую значимость. Широко известно высказывание Дж. Коэна по поводу «новых» революций: «Эти протесты не имеют лидеров», взятое то ли из его Твиттера, то ли из упомянутого выше интервью Foreign Affairs. Спустя несколько лет Джаред вынужден отказаться от этого тезиса. Лидеры есть – но эти лидеры скрыты от большинства и действуют, не привлекая ненужного внимания. Революциям нового типа не нужны публичные лидеры – однако это не отменяет потребности в организаторах и в руководстве процессами. Революции нового поколения в гораздо большей степени деперсонифицированы. Там, где раньше возникали харизматичные фигуры, сегодня достаточно просто идеи. Зачастую персоны противопоставляются революционным силам, а последние подчеркнуто отказываются от индивидуальной идентичности («Мы все – Халед Саид», «We Are Anonymous», «Я крапля в океані»).
Идея по сравнению с личностью намного более привлекательна как центр притяжения сторонников. Идея более универсальна – она принадлежит всем, и у каждого своё понимание этой идеи. Идея принимается гораздо легче. Идею труднее дискредитировать. Идею почти невозможно убить. Наконец, идею можно создать сообразно своим целям и обстановке.

Феномен возросшей роли идей можно объяснить гиперсоциализацией. В Сети значительно облегчилось возникновение групп с когерентным конкретной идее мышлением. Эта когерентность вызывает у участников мощное чувство общности, атмосферу, где «все доверяют всем», в противоположность персонифицированным отношениям доцифровой эпохи.
Такое доверие (а порой и пренебрежение) к личностям лидеров протестов может выдвинуть на первые роли фигуры весьма нетрадиционные (а порой и случайные) для переживающего кризис общества. С одной стороны, для этих фигур будет характерно отсутствие харизмы, навыков руководства, последовательности и твердости, что делает их перспективы крайне сомнительными в случае успешного переворота. Некоторые и вовсе могут довольствоваться лишь технической ролью – как, например, Ваэль Хоним, «слившийся» после изгнания Мубарака. С другой стороны, принадлежность таких лидеров к маргинальным либо непопулярным стратам увеличивают шаткость их положения, а также могут усилить раскол в обществе. Всем этим будут пользоваться внешние игроки.

Надо отметить, что создать значительную по силе когерентную группу возможно лишь на основе самых простых и в то же время конкретных идей. Вполне очевидно, что лучше всего этим критериям будут соответствовать деструктивные решения. Джаред называет это «наименьшим общим знаменателем». В одном из интервью Эрик Шмидт допускает любопытную оговорку: оказывается, предпринимаются попытки преодолеть эту ограниченность при помощи технологий искусственного интеллекта. К сожалению, Шмидт не распространяется о подробностях: кто именно является разработчиком этих инструментов и каких результатов сейчас можно достичь с их помощью. Однако нет сомнений, что это направление может иметь колоссальные перспективы.

Помимо ограниченности в целях и горизонте планирования, для таких общностей характерно еще одно неприятное свойство: малая устойчивость. Особенно ярко это проявляется в случае достижения декларируемой цели. Движение, образовавшееся сверхбыстро благодаря современным коммуникациям, столь же быстро рассыпается на атомизированных индивидов, не имеющих общего видения и не способных на какие-то весомые коллективные действия.

Еще одним явлением, усиливающимся в связи с ростом активного политического участия, станет формирование иллюзорных представлений о последствиях социальных потрясений и крах этих завышенных ожиданий. Последнее является зеркальным отражением революционной эйфории, болезненным и неизбежным. Однако в условиях многократно возросшего общественного резонанса такой «поворот» в настроениях может создать большие трудности для новых властей, все еще зависимых и неустойчивых. Какие-либо фигуры или течения становится крайне легко дискредитировать. В лучшем случае разочарование еще более ослабит их позиции, в худшем – может создать порочный круг политической чехарды, хаоса и деградации.
Такая эфемерность масштабных общественных движений заставляет внимательно относиться к традиционным, «доцифровым» группам. Религиозные, этнические, клановые и др. структуры в хаотизированной постреволюционной действительности способны эффективно бороться за власть и ресурсы, преследуя собственные интересы. В конечном итоге, считают Коэн и Шмидт, несмотря на всё «онлайн-проектирование» и «демократические ценности Интернета», в результате революций «часто будут создаваться склонные к авторитаризму коалиционные правительства». Трудно представить более подходящую форму для внешнего управления.

Наконец, экспансия современных медиа означает увеличение интенсивности воздействия на сознание людей и намного более длительный эффект. Речь прежде всего о визуальных средствах. Экстремальные сцены насилия, особенно снятые участниками событий, обладают гигантским возможностями по деформации сознания. Каждый становится очевидцем самых страшных моментов конфликта, и забыть такой опыт невозможно. Этим инструментом пользовались и в доцифровую эпоху, но сейчас уходят все ограничения, лимитирующие распространение деструктивного контента. Напротив, вирусный потенциал такого контента по максимуму используется сторонами конфликта, катализируя взаимную агрессию и усиливая антагонизацию общества. Более того, даже при окончании острой фазы конфликта вызванные сценами насилия травматические переживания лишь переходят в «спящую фазу». Достаточно какой-то мелочи, чтобы вновь их разбудить, и в памяти, и при помощи новых вирусных медиа-кампаний. Таким образом, посткризисная консолидация общества оказывается сильно затруднена. Будем ли мы готовы к новым медиа-возможностям, если базовые свойства человеческой психики меняются довольно медленно?

Виртуальная свобода

Продолжая рассказ о «Новом цифровом мире» за авторством Джареда Коэна и Эрика Шмидта, отметим, что их «интернет-проектирование» в политической сфере пока отдает маниловщиной. Однако технологическая экспансия в посткризисные общества продвигается авторами настойчиво и со всей серьёзностью.Так, восстановление цифровых коммуникаций (естественно, силами западных корпораций) в дезинтегрированном социуме называется приоритетнейшей задачей – на уровне гуманитарной помощи едой, медикаментами и палатками. Объясняется это тем, что связь и Интернет – это же теперь настолько базовая человеческая потребность, как чистая вода, пища, кров и свобода слова (куда уж без нее).С самых первых дней новой, «демократической» эры общества будут выстраиваться уже вокруг предложенных «старшими товарищами» технологических платформ и социальной модели. Нельзя сказать, что Коэн и Шмидт были первыми, кто поставил знак равенства между контролем над электронными коммуникациями и контролем над обществом. Зато они стали одними из первых сторонников, столь громко пропагандирующих идею технологической колонизации. Надо добавить, что «Новый цифровой мир» был издан за полтора месяца до того, как случился Сноуденгейт, так что отдельные места книги смотрятся в свете тех откровений весьма интересно.
По крайней мере, мы можем сказать спасибо Эдварду Сноудену за наглядную иллюстрацию колониальных отношений в цифровую эпоху. Обнародованные им документы рассказывают о том, что, например, в Афганистане американское Агентство национальной безопасности перехватывает и записывает все (то есть вообще, абсолютно все!) разговоры по мобильным телефонам местных сетей. Понятно, что объем голосового трафика в Афганистане и Багамах (аналогичный случай, тотальный контроль АНБ) невелик по сравнению с иными странами. Но объем доступных вычислительных мощностей будет расти экспоненциально, чего не скажешь о количестве телефонных разговоров. Поэтому объективных причин, ограничивающих распространение таких практик, я не вижу.Нельзя сказать, чтобы эти факты как-то выделялись своим масштабом на фоне операций Министерства Любви АНБ по контролю за интернет-коммуникациями. Однако имеется забавное стечение обстоятельств. В свое время, в июле 2009, никто иной как Джаред Коэн проявлял немалую активность в том, чтобы убедить афганских операторов сотовой связи перенести вышки связи на территорию американских военных баз. Конечно, им двигали благородные мотивы обеспечения безопасности оборудования от бандитов и мародеров…
Наверняка не менее благородные мотивы присутствуют и в нынешнем предложении Коэна выдавать бывшим бандитам и мародерам боевикам-революционерам мобильные телефоны в качестве «реабилитационной» меры – например, в обмен на сданное оружие. В самом деле, трудно придумать лучшее средство социализации, чем телефон, еще лучше – с выходом в интернет. Ведь Старшему Брату совсем неинтересно знать, о чем разговаривают эти люди, правда, Джаред?При этом авторы разумно полагают, что нет необходимости в тотальном насаждении западных технологических продуктов. Перспективной выглядит концепция, в которой на базе предлагаемой инфраструктуры и платформ местные сообщества создают прикладные решения и вырабатывают контент. Выгоды такого варианта очевидны: в первую очередь, это гибкость и более глубокое принятие технологий.Во многих местах «Нового цифрового мира» подчеркивается важность диаспоры как инструмента культурной экспансии метрополии в страны бывшего проживания эмигрантов. Во-первых, коммуникационные возможности эмигрантов выше, чем на родине, особенно если уровень жизни там низок. Это делает голос диаспоры «громче», заметнее. Во-вторых, традиционные отношения в слаборазвитых обществах делают крайне важным родственные, клановые и пр. связи, предоставляя качественно иные возможности по трансляции того или иного месседжа.Идеи книги очень часто перекликаются с «Государственной политикой в 21 веке» («21st Century statecraft»), что, конечно, не должно нас удивлять. При этом книга может позволить себе быть более обстоятельной и откровенной. Интернет-пространство – это, по сути, такой же фронтир для государства, как и failed states на карте мира. И государство должно создавать и наращивать свое присутствие в Интернете, встраивая виртуальный мир в свою систему и увеличивая таким образом свое влияние – и в реальном мире в том числе. Государство должно быть проактивным, стратегически выстраивая свои действия в киберпространстве и упреждая возможные вызовы своей власти.
Такие стремления рано или поздно приведут, как минимум, к частичной сегментации Интернета и возведению тех или иных барьеров внутри Всемирной паутины. Сегменты будут контролироваться конкретными странами либо группами стран, выработавшими совместную интернет-политику. Правила внутри разных сегментов могут существенно отличаться. Одной из важнейших таких характеристик станет наличие, степень и тематика цензуры. Разумеется, доступ к неподконтрольным сегментам для своих граждан должен быть ограничен, равно как и допуск «чужаков» в свои владения. В этом варианте развития событий между национальными обществами и их виртуальными отражениями разница в открытости внешнему миру будет практически отсутствовать.

Если государство должно быть вовлечено в дела «виртуальные», то корпорациям, в свою очередь, отводится весомая роль в политических процессах – правда, по большей части в странах третьего мира. Эффективность корпораций на этом направлении обусловлена их гибкостью, открытостью к инновациям, выгодным имиджем в глазах населения и альтернативными инструментами деятельности.          Под знаменем «социальной ответственности» и «приверженности демократическим ценностям» корпоративный сектор должен «единым фронтом» выступать проводником интересов западного мира.

Процесс цифровой колонизации авторы видят безальтернативным. В самом деле, разве можно в здравом уме отказаться от таких благ прогресса, как доступная связь и Интернет? Разве можно представить себе правительство, запретившее своим граждан пользоваться свободой Сети, да еще из-за каких-то нелепых соображений «национальной безопасности»? Однако, несмотря на такое «поверхностное» отношение, технологический контроль над коммуникационной инфраструктурой и средствами кибербезопасности всё больше будут становиться аналогом военного присутствия в зависимой стране. Они, конечно, не в силах полностью заменить «традиционные» вооруженные силы, однако значительно расширят влияние метрополии.
Эту власть государственный аппарат развитых стран будет делить с ИТ-корпорациями, что потребует новых путей согласования интересов, целей и образа действий управляющих элит. С ростом числа и разнообразия акторов во внешней политике и неиерархических отношений между ними растут требования к согласованности дипломатических усилий, иначе о достижении каких-либо результатов говорить не получится.
Важность этой проблемы Шмидту и Коэну пришлось прочувствовать на собственной шкуре. Поездка в Северную Корею в начале 2013 в рамках написания книги стала поводом для нападок официальной американской дипломатии. Госдеп обрушился с критикой на приверженцев «21st Century statecraft» – потому что их действия шли вразрез с проводимым государственными ведомствами курсом. Как раз накануне Пхеньян запустил назло американским империалистам «метеорологический спутник» (предположительно), на что США в ответ решили инициировать в ООН введение новых санкций против КНДР. «Гуманитарная миссия» Google, осуществлённая во имя «свободного доступа к информации», «открытости» и прочих благих намерений, явно не вписывалась в кампанию по демонизации Ким Чен Ына. Собственно, инцидент аналогичен иранскому, случившемуся с Коэном 4 года тому назад, и показывает, что практическая реализация идеи сетевой дипломатии еще очень далека от идеала.

Впрочем, такие огрехи не отменяют эффективности концепции «мягкой силы» как таковой. В то же время процессы интернетизации и дигитализации не ограничиваются исключительно сферой «мягкой силы». «Жесткая сила», военная, относится к новому цифровому миру весьма серьезно. В частности, в Соединенных Штатах серьезность оценивается цифрами 80-150 млрд. долларов в год. Именно такие суммы, по оценке авторов, Минобороны США тратит на кибервооружение и кибербезопасность. Это больше, чем ВЕСЬ военный бюджет нашей Империи Зла; а если дать хотя бы десятую часть этих денег Ким Чен Ыну – боюсь, Ын играючи уделает Пу по части международного имиджа…

США хорошо понимают, в какой области надо быть «впереди планеты всей». В будущем, уверены Шмидт и Коэн, Интернет превратится в еще одну сферу военных действий. И хотя они не будут сопряжены с человеческими жертвами, экономический ущерб такие войны будут способны нанести существенный. Самое скверное – стороны будет связывать очень мало ограничений, как формальных, так и общего характера. Проблема в том, что Интернет эффективно обезличивает агрессора. Крайне сложно определить, кто именно является инициатором кибератаки. Это не только оставляет реальных виновников безнаказанными, но еще и дает широкий простор для провокаций и «ложных целей», что может привести к раскручиванию по спирали взаимных кибератак.

Уязвимость от не поддающихся идентификации интернет-террористов может стать весомым оправданием для сегментации Сети по государственному признаку. Атаки могут повлечь за собой фильтрацию и блокировку трафика сетей целых стран и регионов. По мере того, как эта мера станет обыденной, а масштаб блокировок оставит открытым лишь небольшую часть Паутины, бывшей когда-то Всемирной, виртуальные границы будут все более осязаемыми.
Вообще, Сеть «Нового цифрового мира» достаточно далека от наивно-либеральных идеалов «открытости», «толерантности» и «абсолютной свободы». Мы будем разменивать нашу виртуальную свободу на виртуальную безопасность. То, что мы воспринимаем как виртуальную безопасность, с точки зрения государства будет являться усилением контроля над Сетью. Это может кому-то не понравиться, но в то же время такой процесс будет означать рост порядка в системе, что позитивно скажется на ее устойчивости и потенциале.
Забавно, что авторы преподносят цифровые коммуникации как невиданный инструмент гражданской свободы для развивающихся стран, и в то же время предрекают возникновение множества ограничений в Сети для более «зрелых» обществ. Для книги вообще характерны противоречия такого рода; «двойные стандарты» Джареда и Эрика нимало не смущают. Впрочем, с практической точки зрения такой сценарий вполне укладывается в русло усиления власти управляющих структур Запада и выноса хаоса на периферию глобального мира.

Самое удивительное, что мы сами, добровольно, попросим виртуального «закрепощения». Точно так же, как добровольно мы снабжаем сегодня Сеть потоком подробной информации о нашей жизни. Но достаточно будет нескольких шумных неприятных сюрпризов. «Когда общество полностью осознает масштаб описанных изменений, его подавляющая часть потребует от властей действий по защите тайны частной жизни», — мостят дорогу благими намерениями Эрик и Джаред. Как водится, «защита тайны частной жизни» может обернуться чем-то совершенно противоположным.

Что именно мы можем потерять? Например, анонимность. В будущем, предполагают авторы, некоторые правительства могут решить, «что иметь тысячи анонимных, бесконтрольных и непроверенных граждан – «подполье» – слишком рискованно». Всего через полтора года после выхода книги мы уже видим серьезные шаги Китая в этом направлении. Каждый аккаунт, каждое сообщение, каждый твой шаг в Сети будет привязан к конкретной персоне из физического мира. По сравнению с тотальностью контроля в виртуальном мире «1984» Дж. Оруэлла будет казаться детской сказкой. А неидентифицированный человек в Интернете автоматически будет считаться источником угрозы и потенциальным преступником.
Та же угроза может исходить и от шифрования данных. Если правительство не может прочитать зашифрованную информацию – оно, по мнению соавторов, имеет моральное право и вовсе запретить эту «неудобную» технологию. С одной оговоркой: если это правительство прогрессивное, демократическое, приверженное общечеловеческим ценностям и прочим кошерным вещам. По отношению к авторитарным странам шифрование, напротив, рассматривается как важный инструмент освободительной борьбы.

Собственно, а почему стремление к контролю и «проверенности» должно ограничиваться рамками виртуального мира? Такие вещи, как  SkyHook, Stingray, UPSTREAM и HAPPYFOOT, увязывающие цифровые коммуникации с реальным, физическим пространством, работают уже сегодня. Завтра у нас будут надежные технологии автоматического распознавания лиц и плотная сеть камер видеонаблюдения. Хорошее подспорье – слежку за цифровыми девайсами слишком легко нейтрализовать. Кстати, можете поразмышлять самостоятельно в меру своей паранойи о связях между прогрессом в распознавании лиц, инициативами по запрету некоторых головных уборов и (на всякий случай) страшным-ужасным-радикально-исламским международным терроризмом.

Однако авторы книги обходят скользкую тему кибер-тоталитаризма с изяществом примы-балерины Большого. Хоть автократические режимы и вызывают у них неприязнь, Шмидт и Коэн находят свободный доступ к информации очень нежелательным концептом. Проекты вроде WikiLeaks они встречают весьма прохладно. Ребята из Google боятся. Сноуденгейт показал, что им было и есть чего бояться. А WikiLeaks, по сути, лишь показал всему миру некоторые аспекты работы конторы, в которой работал Джаред Коэн. Очевидно, в глубине души тот еще не полностью принял столь чаемые им «подотчетность властей» и другие «демократические ценности Интернета»…

Иной раз, правда, не знаешь, говорить ли о «глубине души» или о двоемыслии. Потому что, поругивая WikiLeaks, на другой странице Коэн и Шмидт на голубом глазу восхищаются идеей создания некоей глобальной анонимной платформы для публикации журналистских расследований. Вам тоже нравится такая «последовательность»? Объясняю: задуманная авторами платформа должна служить борьбе с кровавыми автократическими режимами, в то время как предаваемые анафаме ВикиЛикс и Эдди Сноуден норовят очернить светлый образ продвинутых «демократий».

Сами же продвинутые демократии, как я уже говорил, авторам не очень интересны. Судя по «Новому цифровому миру», оный не несет им никаких новых возможностей. Книга отделывается общими фразами про «гражданское участие», рост «подотчетности властей» и их прозрачности. А то и позволяет себе откровенные нелепости вроде того, что Интернет якобы «затрудняет распространение неправды».

Жаль, что самые оригинальные и яркие находки авторов бросаются ими в тексте походя, не получая должного развития. Нечасто встречаешь книгу, в которой «между строк» вычитывается едва ли не столько же, сколько и в «обычном» режиме. Это касается и эволюций в политике. Сетевое общество – в общем-то, более простое общество – очень существенно меняет баланс между эмоциональным и рациональным в политическом пространстве. Принцип «наименьшего общего знаменателя», подмеченный Коэном, работает и в развитых демократиях Запада. Здесь он означает тягу к простым решениям и предпочтение сиюминутного за счет стратегического.
Другими словами, означает рост ошибок. Уязвимость политиков в цифровую эпоху – это лишь отражение меньшей устойчивости политического аппарата. Возросшая волатильность и перманентная нестабильность будут определять динамику политики будущего и для вполне зрелых обществ. Да и с «гражданским участием» не все так просто. Новые коммуникационные возможности позволяют каждому публично выразить свою позицию. Но это количественное расширение не ведет к качественному росту. Более того, оно ведет к росту шума в системе, к хаотизации политического пространства. Да, этот шум гораздо ближе к принципам демократии как идеализированной формы общественного устройства. Но эта идеализированная форма на практике, увы, даёт далеко не идеальные результаты. Очень интересными могли бы быть рассуждения о том, как с помощью новых технологий усилить потенциал наиболее совершенных существующих политических систем; о новых институтах, инструментах и отношениях; о прогрессивной эволюции гражданского общества.

Пожалуй, это отражает один из главных недостатков книги. Недостаток, который я связываю с авторством Дж. Коэна. Те места, где первую скрипку должен играть Эрик Шмидт, еще более-менее устремлены в будущее. «Политическую» же часть Коэна будущее совсем не интересует. Коэна интересует настоящее. То, что происходит здесь и сейчас. В России и Украине, в Сирии и Ираке, в Бразилии и Китае.
Теперь различий между обществами в этих странах всё меньше и меньше. Новый цифровой мир пока стирает границы, а не возводит их. Мы можем говорить ему за это спасибо или ненавидеть его за это. И Эрик с Джаредом знают, почему мы становимся ближе – хотя опять оставляют на страницах книги лишь ключ, предлагая читателю размышлять самостоятельно. Всё просто – мы являемся свидетелями “перехода от ситуации, когда личность формируется офлайн и позднее проецируется в сеть, к созданию онлайн-личности, которая затем воплощается в реальном мире”.

Новый цифровой мир – их мир?

Он скоро будет и нашим миром.

«Если знаешь место боя…»

Что представляет собой Интернет? Кое-кто, специалисты ай-ти и технари, ответят вам на этот сакраментальный вопрос длинной тирадой, состоящей из множества терминов и аббревиатур. Кто-то, не привыкший иметь своего мнения, сразу полезет в Википедию, где увидит те же термины и аббревиатуры, разве что в более стройном порядке и с гиперссылками для последующей детализации. Но многие просто заявят, соглашаясь с поэтом: «Интернет – это большая помойка».
И, к сожалению, возразить им на это будет не так просто. Однако такой цинично-невежественный подход абсолютно непродуктивен, если мы ставим своей задачей управление Сетью.Две с половиной тысячи лет назад, когда не было ни интернета, ни науки кибернетики (да, в общем-то, и науки как таковой тоже практически не существовало), суровая жизнь уже предъявляла высокие требования к эффективности управления. И наиболее очевидной и важной эта потребность в ту пору становилась в военных делах.
Для Сунь-цзы военное дело было прежде всего практикой, а не теорией. Его легендарный трактат «Законы войны» посвящен в первую очередь практическому руководству армией феодального государства. Но одновременно с этим Сунь-цзы отличают глубочайшие знания механизмов функционирования социальных систем. Соединенные с тщательностью системного подхода, эти знания обнаруживают универсальность, которая и делала трактат актуальным на протяжении двух с половиной тысячелетий.Сунь-цзы сказал: «…Если знаешь место боя и день боя, можешь наступать и за тысячу миль». И несмотря на то, что феодальные отношения сохранились разве что в самых диких местах нашей планеты, а самые главные войны ведутся в когнитивной сфере, эти слова Мастера вполне справедливы и сегодня. Киберпространство не измеришь «тысячью миль», но масштабность и сложность кампании являются не менее объективными характеристиками. По поводу же «боя» Мастер сказал всё сам: «…самая лучшая война — разбить замыслы противника». Отрадно, что через две с половиной тысячи лет после того, как Сунь-цзы благословил нас на когнитивные войны, мы наконец-то следуем его совету.Древним китайским царствам было проще: им оставалось полагаться в прямом смысле на глаза и уши разведки. Чтобы знать место нынешнего «боя», нам не обойтись без комплексных и продвинутых технологий. Кстати, мы можем попенять Сунь-цзы: в «Законах войны» важность технологий он совсем упустил из виду. В статичном мире древности со слаборазвитой письменностью и своеобразными механизмами передачи исторической памяти увидеть и осознать прогресс едва ли было возможно.Изучать Сеть начали примерно тогда же, когда всем почудился в ней невиданный источник огромных денег. Однако есть немалая разница между «кабинетным знанием» и знанием места боя. Большая часть научной работы и сейчас посвящена широкому спектру социологических вопросов да всё той же коммерции. Но в последнее время в открытой публикации стали появляться исследования, масштаб и направленность которых могут сделать их полезными и в практике когнитивной борьбы. В нашем политкорректном мире это принято называть эвфемизмом «технологии двойного назначения». Впрочем, иной раз «двойственности» там не больше, чем в старинном трактате китайского полководца…
Немалый интерес, в частности, представляет цикл исследований Центра Беркмана по изучению интернета и общества. Этот think tank был создан при Гарвардском Университете как раз на пике мании «доткомов», и за прошедшее время стал одним из самых серьезных гражданских институтов, занимающихся Сетью. В сентябре 2007 года Центр инициировал новый проект под громким названием «Интернет и демократия». Проект был назван, очевидно, по заветам дедушки Оруэлла – первые работы стали посвящаться событиям, имеющим весьма отдаленное отношение и к демократии, и к интернету. Таким, как украинский «оранжевый» кризис 2004-го и кенийская межэтническая резня 2007-2008-го. Но те труды ничем не выделялись на фоне тысяч других текстов по данной сфере.Однако параллельно шла работа над гораздо более весомыми задачами. Кстати, имеет смысл напомнить внешнеполитическую обстановку на момент старта программы. 2 сентября 2007 Махмуд Ахмадинежад решил побряцать на весь мир своими урановыми центрифугами. Чем немало расстроил Госдепартамент США, воспринявших бряцанье как особо циничное персональное оскорбление. Что могут стоить деньги, когда задета честь! Госдеп весьма споро изыскивает полтора миллиона долларов – на науку, какие могут быть претензии? А первый масштабный аналитический проект Центра Беркмана весьма кстати оказывается нацелен на персоязычную блогосферу.Джаред Коэн еще толком не верил в Интернет – первые масштабные «Facebook»-протесты случатся через четыре месяца, в Колумбии. Умные дяди с усталым взглядом и ранними залысинами еще взвешивали возможные последствия военной агрессии Штатов против Ирана, казавшейся такой реальной после афганской и иракской кампаний. Но частный исследовательский институт уже делал первые шаги в разработке инструментов, являющихся полной противоположностью ракетным ударам и вооруженной оккупации.

Сразу же после окончания работ по Ирану стартовал следующий проект, посвященный арабоязычной блогосфере. Глубина исследования значительно выросла – так, ручной кодификации подверглось свыше 4 000 арабских блогов против 600 в персидском проекте, при том, что персидская блогосфера была в два раза объемнее.
А еще через год с небольшим в Иране разразились беспорядки, которые иранская оппозиция поспешила окрестить «Зеленой революцией». А их западные союзники – революцией «твиттерной». Впрочем, далеко не все на Западе признавали роль Твиттера и иных социальных сетей в тех протестах. А уж говорить о какой-то связи событий с работой Центра Беркмана будет и вовсе непозволительной натяжкой.
Когда спустя полтора года мир увидел Арабскую Весну, роль интернет-коммуникаций в ней отрицать было уже невозможно. Впрочем, американское исследование арабоязычной блогосферы и в этот раз выглядит не более чем обычным социологическим проектом. Знать место боя – это всего лишь… знать место боя. Не больше и не меньше. Тем более, что полнота этих знаний, будем откровенны, мало что давала современным последователям Сунь-цзы. И вообще, народная мудрость гласит: «один раз – случайность, два раза – совпадение»…

…Три раза – пора менять тактику. Кстати, мы несколько забежали вперед, и имеет смысл упомянуть об изменениях во внутриполитической обстановке. В конце 2008 года администрацию Буша сменила команда Обамы. Новая власть скептически смотрела на нео-империалистическое освоение Ближнего Востока – последствия которого во многом стоили поражения кандидата в президенты от Республиканской партии. А тут еще некстати финансовая система начала расползаться по швам. Однако стратегия внешней политики Соединенных Штатов менялась скорее в частностях, нежели в общем курсе. Новый объект внимания Госдепа подставился сам: 08.08.08 Россия решила вероломно помешать воссоединению Южной Осетии с Грузией. Да так помешать, что вполне реальным могло быть и воссоединение Грузии с Россией. Это было покруче, чем упрямство Ирана в его ядерной программе. Это был тычок носом во все позорнейшие упущения геополитики США бушевской эпохи. С 2000 по 2008 гг. экономическая мощь Китая выросла с 29% до 58% от американской экономики. Евросоюз из «бумажного» образования превратился в оформленную конфедерацию, экономика которой на треть превосходила штатовскую. Даже проклятый Мордор – казалось бы, разрушенный до основания эльфийско-союзническими силами (сами орки тоже постарались на славу) – и тот сумел подняться на торговле своей вонючей черной жижой и не имеющим запаха, но не менее тоталитарным природным газом.
Хватит, бушевским «обнимашкам» (нет, «сэлфи» тогда еще не было) с режимом кровавой гэбни настал конец. В отношении Мордора действительно пора было менять тактику. Тем паче Центр Беркмана заканчивал работу по арабской блогосфере, и простаивать явно не желал. Госдепартамент США самоустранился от финансирования (кризис, всё такое), но на выручку сразу пришел фонд МакАртуров. Грант размером почти в миллион долларов получен – и работа закипела. Полагаю, будет интересно разобрать основные детали этой работы, ведь касалась она именно русской онлайн-среды.

Для понимания масштаба: изначально в фокус исследования было включено свыше пяти миллионов блогов. После отсеивания неактивных и малоактивных (критерии отсева не раскрываются) осталось около одного миллиона. Контент блогов анализировался на промежутке с мая 2009 по сентябрь 2010, впрочем, вторая отсечка выглядит сомнительно, так как уже 18 октября был опубликован готовый доклад. «Публичный дискурс в российской блогосфере: анализ политики и мобилизации в Рунете» представляет хорошо структурированную модель русскоязычного интернет-пространства в этот период, попытку преодолеть слепоту «интернета-как-большой-помойки» хоть и не для всей Сети, но для определенной ее части.

Основой для построения модели стал традиционный метод анализа исходящих ссылок. Этот метод определяет связь между двумя объектами (блогами, порталами) по наличию гиперссылки с одного объекта на другой. Несмотря на очевидные ограничения, практическая полезность такого способа была уверенно подтверждена на практике, а относительная простота реализации делала его практически безальтернативным в рамках заданного бюджета и уровня компетенции команды Центра.

Русская блогосфера образца 2009 года была в значительной мере сегментирована по используемым платформам. Крупнейшие – «Живой Журнал», LiveInternet, Ya.ru и blog.mail.ru – являлись в значительной степени «замкнутыми» системами, слабо связанными друг с другом. Такая замкнутость, по мнению авторов, была обусловлена специфическим «гибридным» характером платформ, сочетающих в себе как свойства традиционных инструментов ведения блога, так и черты социальных сетей. Влияние такой архитектуры Рунета на его социо-политические характеристики в данном исследовании не рассматривалась.
Четыре вышеупомянутых сервиса в совокупности составляли 70% сети. Но далеко не вся сеть представляла интерес для американских ученых. Им было важно знать «место боя» — активное ядро блогосферы, причем активное именно в общественно-политической плоскости. Для этого было отобрано 17 000 блогов, получивших наибольшее количество входящих ссылок. Из этого массива были исключены блоги, не имеющие достаточного количества исходящих ссылок на другие объекты сети. В результате исследователи получили взаимно увязанный «костяк» ведущих блогов, наиболее заметную и влиятельную их часть, которая была названа «дискуссионным ядром». Важным свойством этого ядра была цельность – отсутствие каких-либо значимых изолированных групп, что выделяло русскую блогосферу среди других онлайн-сообществ. Подавляющая часть блогов, входящих в «ядро», вполне ожидаемо велась в уютной ЖЖешечке.

Следующим шагом стала кластеризация дискуссионного ядра. Для этого определялись схожие паттерны исходящих ссылок – другими словами, на какие именно ресурсы делает ссылки тот или иной блоггер. После выделения кластеров к ним применялась дальнейшая детализация профиля ссылок, частотный анализ текстов и качественный (ручной) анализ контента. Девять человек, не покладая клавиатуры, целый год трудились над детальным описанием 1200 блогов, а также иных веб-ресурсов.

Поскольку аналитика «в сухом виде» выглядит непрезентабельно, а показать заказчику какой-то результат надо, ребята из Центра Беркмана сделали несколько крутых графов типа этого:
138506_original
Пускай бесполезно, но зато по последнейнаучноймоде. Word clouds тоже в наличии, с расчетом окончательно задавить читателя визуализацией данных эпического уровня.

В общем виде дискуссионное ядро исследователи подразделяют на четыре широких зоны: политика и общественный дискурс, регионы/экспатрианты, культура, инструментальная зона. Разумеется, повышенный интерес к первой зоне был обеспечен. Заметим, что политическая тематика была важной составляющей для украинской и белорусской групп в региональном кластере, но Центр решил сосредоточиться исключительно на России.

Большой проблемой в анализе онлайн-пространства стала невозможность четкого определения политических пристрастий для большинства блогов. Значительную часть дискуссионного ядра исследователи так и не смогли отнести к какому-то конкретному политическому лагерю. Авторы предполагают, что множество блоггеров имеют независимую точку зрения, которую сложно соотнести с каким-то «мейнстримным» публичным движением. Сложно сказать, было ли это связано с незрелостью российской политической сферы, регулированием политического поля Кремлем либо же недостаточно глубоким анализом со стороны авторов исследования. Им самим это, судя по всему, неинтересно; как я уже говорил, инструментальный характер работы просто-таки бросается в глаза.

Критерий кластеризации – объекты исходящих ссылок – дал не слишком продуктивные и порой самоочевидные результаты. Первая подгруппа – блоги, часто ссылающиеся на англоязычные медиа (NY Times, WSJ и т.п.). Возраст авторов здесь несколько больше, чем в иных кластеров, с медианой 37 лет. Многие из них – профессионалы с хорошим образованием, ученые и журналисты. Творческая интеллигенция, вполне себе элита общества.

Следующая подгруппа, одна из самых крупных – блоги, ссылающиеся в основном на российские новостные ресурсы. Этот кластер отличается широтой обсуждаемых тем, без того фокуса на политику, который свойствен первой подгруппе.

Далее авторы выделяют националистический кластер, включающий блоги от самых экстремистских до умеренно-консервативных. Политические взгляды определяются ненавистью к Западу, любовью к Сталину и, увы, презрением к Верховному Национальному Лидеру (своему коллеге Д.А. Медведеву. А вы про кого подумали? 2009 год, не забываем). Основная политическая организация, на которую ссылается этот сегмент – ДПНИ. Интересно, что подавляющее большинство (90%) авторов националистических блогов – мужчины. Тема сложного переплетения великодержавного и мужского шовинизмов еще ждет своих исследователей. Мы же обратим внимание на еще одну любопытную деталь: немалая часть блоггеров этого сегмента находилась в Украине.

Еще один кластер – «Демократическая оппозиция». У нас, в России, принято звать этих людей «либералами». Как и в предыдущем сегменте, авторы доклада отмечают здесь высокую степень политической мобилизации.

Следующая группа – «Бизнес, экономика и финансы». Это четко очерченный кластер, предпочитающий ссылаться на интернет сайты Ведомостей, Коммерсанта, Форбса и пр., а также на статистику и исследования. Большая часть блогов выглядела политически нейтральной, но там, где авторы активно заявляли о своих взглядах, они были в основном оппозиционными.

Наконец, у нас остается сектор «Социальный и экологический активизм». Популярными темами здесь являются протест против газпромовской башни в Питере, антифашизм и Химкинский лес. Это самый «женский» кластер во всей блогосфере: авторы-женщины в нем имеют двукратный перевес перед мужчинами, в то время как в дискуссионном ядре как целом ситуация ровно противоположная.

При сравнении исходящих ссылок дискуссионного ядра, с одной стороны, и наиболее посещаемыми новостными и политическими ресурсами с другой, выясняется, что предпочтения блогосферы несколько смещены в сторону более независимых, оппозиционных и иностранных сайтов. Большее внимание получают Эхо Москвы, Новая Газета, радио Свобода и пр.
Прислушавшись к Джареду Коэну, эксперты обратили повышенное внимание на Youtube. Любопытно, что авторов интересовал не видеоконтент как таковой, а исключительно данная платформа. Были проанализированы просмотрены 100 наиболее популярных (по числу ссылок) видео.

И это всё? И это всё. Пожалуй, единственным более-менее серьезным результатом опубликованного в 2010 году доклада стал вывод о том, что русская блогосфера гораздо менее поляризована в политическом плане и открыта для дискуссий между различными группами. Пускай новая форма и сущность этих онлайн-дискуссий еще толком не осознается исследователями.

По большому счету, «Публичный дискурс» в качестве политического обозрения выглядит откровенно «беззубо». Даже с теми инструментами, которые выбрали авторы (исходящие ссылки, частотный контент-анализ) можно было получить подробную и конкретную модель политического пространства Рунета. Несмотря на заявленную тему, в публикации мы так и не находим ни формулировок общественных дискурсов, ни политического анализа, ни исследования потенциала гражданской активности.

И вопрос даже не в том, что Центр Беркмана сработал плохо. Как раз может быть, что очень даже хорошо. Аналитики Центра знают «место боя» – они просто не желают делиться этим знанием со всеми подряд. Авторы походя бросают в тексте отрывочные демографические данные – но полных обстоятельных профилей для зоны «Политика и общественный дискурс» не приводят. География проживания авторов блогов дается исключительно как страна проживания – хотя информация пускай на уровне «Москва/Питер/провинция» уже была бы интересной, всё-таки именно РФ заявлена как область исследования. Статистика по основным объектам исходящих ссылок отсутствует – а ведь это важнейшая часть проделанной аналитической работы. Да что там – ребята даже не хотят указывать размер кластеров в указанной зоне, хотя бы «по головам», я уж не говорю про методики оценки социальной значимости. Если мы взглянем под тем же углом на «аморфный» критерий кластеризации, то можем предположить, что он вполне себе хорош для базовой группировки блогов и отсева тех, которые не имеют политической направленности. А уже после отсева к оставшемуся массиву могут быть применены иные аналитические инструменты.
Очевидно, что Центр Беркмана знал больше, чем позволил себе выкладывать в открытый доступ. Почему think tank не стал делиться информацией? Какой объем аналитической работы был проделан «для служебного пользования»? Интересные вопросы, и немного позже мы еще обратим внимание на кое-какие детали.

Арабская весна, должно быть, весьма впечатлила экспертов Центра, и в то же время показала ведущую роль социальных сетей в протестных кампаниях. Но исследователи не поддались искушению взяться за анализ арабских соцсетей постфактум, а продолжили работу по стране, у которой всё было еще впереди. Правда, ребята явно решили пойти по пути наименьшего сопротивления – следующим объектом изучения стала русскоязычная часть Твиттера. В России эта социальная сеть в то время только начинала набирать пользовательскую базу. На февраль 2011 она насчитывала немногим менее полумиллиона пользователей, в марте 2010 – в два раза меньше.
Тем не менее, даже по этой «скромной» платформе удалось получить весомые результаты. Особенно хочется отметить усложнение и совершенствование используемых методик анализа. Для кластеризации был использован целый комплекс критериев, включая упоминание пользователей в твитах, отношения следования (following), использование хэштегов и исходящих ссылок. Даже сколь-нибудь поверхностное описание этой модели отсутствует, что, как уже можно понять, свидетельствует о важности и ценности созданного фреймворка. Отдельно эксперты исследовали динамику распространения хэштегов в контексте структурных особенностей сети.

продолжение —>>>
источник —>>> 

1 комментарий »

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s